Соотношение этно-нац. и социальных факторов в ист. событиях

E-mail Печать PDF

А.В. Шубин

 

Руководитель Центра истории России, Украины и Белоруссии ИВИ РАН.

Историческое пространство. Проблемы истории стран СНГ. М., 2012.

Соотношение этно-национальных и социальных факторов в исторических событиях

– важная научная проблема. Она стоит в центре дискуссии между сторонниками цивилизационного и стадиального подходов  к анализу исторических процессов. По существу борьба между цивилизационным и формационным подходами в их чистых формах - это борьба между двумя крайностями. Отрицание стадиальных различий - такая же крайность, как и отрицание этнокультурных особенностей. Между тем уже в марксистской историографии была сформулирована проблема «общего и особенного» [см. 1], которая дает возможность нащупать «золотую середину»: все страны проходят одни и те же стадии поступательного развития («прогресса»), но каждая проходит их по своей дороге.

 

Параллели и меридианы истории

Интересно было бы выстроить некоторую типологию, связывающую стадиальные и этно-цивилизационные характеристики в единую систему координат в зависимости от характера прохождения тех или иных стадий развития различными народами.Действительно, они проходят одни и те же стадии по-разному: с большими или меньшими разрушениями и жертвами, с большей или меньшей энергией участвующих в событиях социальных слоев. Для одних стран более благоприятны «консервативные» стадии развития, для других наиболее продуктивны периоды революций. Историческое событие находится как бы на перекрестье социально-стадиальных «параллелей» и этно-культурных «меридиан». Можно предположить, что национальная культура входит в своего рода «резонанс» с теми периодами общественного развития, которые в наибольшей степени соответствуют их социально-психологической структуре народа.

Возможно, такая типология может быть выстроена в соответствии с объективными критериями реагирования разных народов на общие стадиальные вызовы. Одним из таких вызовов стала революция и гражданская война в 1917-1922 гг. и даже более широкая волна послевоенных революций, в водоворот которых было вовлечено множество разнообразных народов.

При этом важно помнить о глубокой связи социальной революции и нациестроительства (которое иногда так и характеризуется как национальные задачи революции). Современная нация – продукт индустриальной модернизации с ее стремлением к стандартизации – в том числе стандартизации культуры, которую несет с собой нация. Процесс модернизации сопровождается социальными революциями и другими аналогичными потрясениями. Эта взаимосвязь ставит дилемму «социальное-национальное» в большинстве революций, происходящих на стадии перехода от традиционного общества к индустриальному.

Социальный взрыв 1917 г., исходящий из центра Империи, из Петрограда, своей волной «накрыл» самые разные социумы – от этнически консолидированной в своем территориальном ядре Польши до этнической чересполосицы Кавказа, от среднеразвитых (для своего времени) аграрно-индустриальных европейских территорий Российской империи до Средней Азии.

Это разнообразие сюжетов позволяет нам размещать события революции и гражданской войны 1917-1922 гг. на системе координат, где по одной оси расположены стадии социального развития, а по другой – народы от запада до востока.

При таком разделении станет ясно, что события 1917-1922 гг. в Средней Азии нельзя «ставить на одну доску» с одновременными сюжетами истории, например, Украины, так как большинство азиатских народов решали задачи самого начального этапа модернизации, первичного нациестроительства, соответствующие скорее задачам украинского XVII века, чем начала ХХ-го. В то же время большая группа народов востока Европы находилась на относительно близких стадиях развития. Это касается русских, финнов, эстонцев, латышей, литовцев, поляков, украинцев, молдаван, венгров, словаков и др. Первая мировая война застала их в самый разгар перехода от традиционного аграрного общества к индустриальному урбанизированному. И не случайно, что итогом войны для них стала революция, решавшая как социальные, так и национальные задачи.

Принципиально важным «маркером» различной реакции на ситуацию 1917-1922 гг. является соотношение социальных и национальных задач в глазах активной, революционизированной части населения. Если польским лидерам, например, удалось добиться национальной консолидации перед лицом идущей с востока и запада революционной волны, то, например, украинские лидеры Центральной рады не смогли заручиться достаточной поддержкой собственного населения (в том числе и украиноязычного), которое было увлечено социальными задачами больше, чем национальными. Это два крайних случая, но история 1917-1922 гг. дает нам целую палитру иных типологически важных ситуаций. Более подробное и «тонкое» исследование этой палитры может дать один из ключей к пониманию «национальных характеров» народов Востока Европы, которые ярко раскрываются именно в экстремальных ситуациях, одной из которых является революция и гражданская война 1917-1922 гг.

Все не то, чем кажется?

Однако такое сопоставление сталкивается с важной трудностью, ибо при разборе конкретных ситуаций часто можно сказать: «все не то, чем кажется».

Обратимся к такому важному событию, как Бакинская коммуна — советское правительство, действовавшее в Баку 25 апреля – 31 июля 1918 г. Казалось бы, речь идет о радикальном советском проекте, одном из примеров социальных преобразований военно-коммунистического характера, ярком примере борьбы классов и взаимодействия коммунистической идеологии с почвой Закавказья (Южного Кавказа).  Все это так. Но не меньшую роль в судьбе Бакинской коммуны, ее образовании и исходе борьбы играли межэтнические и внешние факторы.

Бакинский совет во главе с предисполкома большевиком С. Шаумяном провозгласил переход власти в свои руки еще 2 ноября 1917 г., сразу после Установления советской власти в Петрограде. В Баку установилось двоевластие, так как сохранялось влияние городской думы и национальных партий. Одновременно с 16 декабря 1917 г. Шаумян стал чрезвычайным комиссаром СНК РСФСР по делам Закавказья, то есть официальным представителем Советской России в регионе. А это было важно в глазах тех жителей Закавказья, для кого Россия оставалась Россией независимо от формы правления, установившейся там.

30 марта – 1 апреля 1918 г. развернулись столкновения между сторонниками «Мусават» с одной стороны и большевиками и сторонниками Дашнакцутюн – с другой. По словам Шаумяна, «участие последних придало отчасти гражданской войне характер национальной резни, но избежать этого не было возможности» [2, с. 246]. Без фактора армяно-азербайджанской борьбы большевики не получили бы достаточной поддержки в регионе, чтобы покончить с двоевластием. Более того, борьба с «мусаватистами» способствовала временной консолидации социалистов и коммунистов – на стороне Совета сражались не только левые, но и правые эсеры[2, с. 247]. В сложившейся ситуации армянские националисты, вовсе не поддерживавшие большевистские идеи, согласились на установление советской власти, чтобы противостоять с ее помощью азербайджанской общине и турецкой угрозе. Тем более, что советская форма представительства давала дашнакам своего рода политический «контрольный пакет», которым они еще воспользуются. Правящее большинство в Совете опиралось на большевиков, левых эсеров и «левых дашнаков», а точнее – на дашнаков, согласившихся на этом этапе поддержать Шаумяна, за спиной которого стояла Россия – традиционная опора в борьбе против турецкой экспансии в Закавказье. Декларация Бакинского совета 25 апреля подчеркивала, что Баку «будет теснейшим образом связан с Всероссийской центральной властью и будет проводить в жизнь, сообразуясь с местными условиями, все декреты и распоряжения рабоче-крестьянского правительства России – Совета народных комиссаров» [2, с. 252].

Армянские вооруженные формирования были включены в состав Кавказской красной армии, хотя фактически продолжали контролироваться Армянским национальным советом. Смысл службы дашнаков в Красной армии был понятен – предстояли бои с турками и союзными им силами Азербайджанской республики и мусульманских формирований. В апреле красные отбили наступление на Баку Мусульманского корпуса и отрядов Н. Гоцинского.

Сложившийся блок лево-радикальных партий и дашнаков запустил процесс реальных социальных преобразований: в июне были национализированы банки, нефтяная промышленность и флот, были налажены поставки нефти в РСФСР (отправлено 77,6 млн. пудов). Национализация вкупе с общей обстановкой блокады и разрухи не способствовала улучшению положения рабочих, что качнуло настроения рабочих вправо, способствовав усилению позиций умеренных социалистов в Центрокаспии – крупнейшем союзе моряков и портовых рабочих. Это будет иметь тяжелые для режима политические последствия – наряду с эволюцией позиции армянской общины.

Земля беков конфисковывалась и передавалась крестьянам. Но это не привело к притоку тюркского крестьянского населения в Красную армию.

Несмотря на стратегическое значение Баку как источника горючего, помощь из РСФСР не пришла. Совет народных комиссаров РСФСР соблюдал Брестский мир, РККА была занята на других фронтах. 27 июня – 1 июля под Геокчаем турки одержали победу над Кавказской красной армией под командованием З. Аветисова. Стало ясно, что правительство Шаумяна не справилось со своей основной задачей, куда более важной для армянской части населения, чем социальные эксперименты. Остановить турок не удалось, и нужно было срочно искать другую опору.

25 июля тот же самый Бакинский совет, который несколько месяцев назад поддержал установление советской власти, принял решение пригласить британцев для защиты Баку от наступающей турецкой армии. Но британцы не собирались помогать большевикам. 31 июля комиссары сложили с себя власть, которая перешла к Диктатуре Центрокаспия и президиума Исполкома Совета, опиравшегося на блок эсеров, меньшевиков и все тех же дашнаков. Вопреки ожиданиям Центрокаспия и армянской общины, высадившиеся в Баку британцы не стали защищать город и эвакуировались 14 сентября. На следующий день турецкая армия заняла Баку.

Итак, история Бакинской коммуны, которая была одной из попыток радикальных коммунистических преобразований, имеет в качестве «подкладки» борьбу армянской общины и ее политических представителей против тюркской угрозы как в Баку, так и со стороны Турции. Когда стало ясно, что Советская Россия не сможет помочь Баку, произошла переориентация Бакинского совета на Антанту, хотя его состав остался прежним.

По соседству к власти пришли грузинские социал-демократы. Всего год назад они находились в эпицентре глубочайшей Российской социальной революции, формировали систему советов, выступали за «программу Чхеидзе», предполагавшую создание системы демократического государственного регулирования экономики. В 1918-1921 гг. они руководили родной Грузией. Казалось бы, приход марксистов к власти в стране, экономически еще более отсталой, чем Россия, предвосхитил будущие  попытки стран Третьего мира «перескочить» капиталистическую фазу развития. Т. Шанин даже сравнивает грузинских меньшевиков с Мао Цзэдуном: «Хорошее сравнение, которое так и напрашивается, относит грузинский политический опыт не к Европе, как на этом настаивал Жордания, а к Китаю. Первое в мире крестьянское восстание, которым руководили марксисты Гурии в 1903-1906 гг. сменила революция, совершенная грузинским «Народным фронтом», в котором боевитая и дисциплинированная марксистская партия возглавляла вооруженные силы рабочих, крестьянские массы сторонников и неплебейские группы. В Грузии возникло правительство «ортодоксальных» марксистов, которые опирались на обширную народную поддержку в стране, где большинство населения составляли крестьяне. Знамя Китайской народной республики имеет и сейчас пять звезд на красном поле – одну большую и четыре маленьких. Они символизируют положение Коммунистической партии Китая по отношению к классовым составным частям народного фронта, которые она возглавляет: рабочим, крестьянам, мелкой буржуазии и национальной буржуазии – хорошее описание Грузии во времена Жордания» [3, с. 428]. Грузинские меньшевики в роли маоистов! Просто дух захватывает.

Впрочем, Т. Шанин делает шаг назад от столь смелой аналогии: «Различия, конечно же, были столь же сильными, как и сходство. Грузинские меньшевики, как и большинство ортодоксальных коммунистов их эпохи, полагали, что экономическая отсталость Грузии мешала ее немедленному движению к социализму, и что как класс, крестьяне не могли быть социалистами… Их классовая мобилизация – политическая и военная, отвергалась как опасная для политического режима, руководимого маркрсистом. Мао и его друзья думали иначе. Тщательно следуя идеологической риторике о пролетарской революции, они заменили ее фактическим крестьянским восстанием и использовали крестьянскую армию, возглавляемую партийными кадрами, в качестве замены пролетариата в революционной социалистической трансформации» [3, с. 428-429].

Признаться, с такой поправкой аналогия меркнет. Использование преимущественно крестьянской армии (а не спонтанного крестьянского восстания) в качестве компенсации дефицита пролетариата роднит Мао скорее с Лениным, а не с Жордания (хотя на этом пути Мао, конечно, превзошел Ленина) [см. 4]. Главное сходство – марксисты в Грузии, Китае и в значительной степени в России пришли к власти, опираясь на крестьянство. Во всех трех случаях они понимали, что преимущественно аграрный характер страны препятствует движению к социализму (такого комплекса неполноценности не было разве что у российских эсеров). Но важна ведь не формальная принадлежность к марксизму или другому течению социализма, а готовность делать хоть что-то специфически социалистическое. У Ленина, Шаумяна и Мао такая готовность была. Но была ли она у грузинских социал-демократов?

Основной задачей грузинских меньшевиков во время их пребывания у власти было вовсе не создание элементов социализма, а создание и укрепление национального государства с опорой сначала на Германию, а затем на Великобританию. Как говорил на VIIIсъезде СДП Грузии министр внутренних дел Н. Рамишвили, «Для осуществления нашей программы нет объективных условий. Мы поневоле должны были делать дело буржуазной демократии… Правительство, которое забывает объективные условия, делает  дело реакции, поэтому наша цель была умеренная и куцая: мы не углубляем более революцию» [цит.по 5, с. 138]. Проблема, которая не впервые вставала перед социал-демократией – стоит ли брать власть, если все равно невозможно выполнять свою программу? [6, с. 581-592] Или кажется, что невозможно.

Во всяком случае, грузинские социал-демократы (действовавшие также от имени более широкого союза «В защиту Родины») провели аграрную реформу (что соответствовало марксистской программе) – национализировали помещичьи земли, ввели земельный максимум в 15 десятин и продали в кредит конфискованные земли безземельным крестьянам [3, с. 417]. Подобные реформы – не редкость для востока Европы от Балтии до Болгарии. Но для этого не нужно приходить к власти марксистам. И уж конечно это никак не аналогия с КПК в период ее пребывания у власти.

И тем не менее, левая окраска грузинской власти «обязывала». Важнейшие производства (рудники, гидроэлектростанции, рудники, порты, железные дороги, источники минеральной воды и др.) перешли в руки государства и общественных организаций (433 предприятия с 26543 рабочими из 822 предприятий с 31943 рабочих по данным 1920 г.) [5, с. 142]. В госсекторе было занято 52% рабочих и служащих, в муниципальных и общественных организациях – 28%, в частном сеторе – 19%[3, с. 418]. В Грузии действовал 8-часовой рабочий день. Правда, для служащих военного ведомства он был отменен, а в остальных сферах этот закон нарушался, но министерство труда в сотрудничестве с профсоюзами вело борьбу с этими нарушениями. Работали арбитражные суды и примирительные камеры, но если соглашение между рабочими и работодателями не достигалось, происходили стачки. Иногда рабочие лидеры арестовывались, но не за сам факт организации стачки, а за принадлежность к компартии, которая действовала в Грузии нелегально. За отсутствием финансирования не выполнялось законодательство о страховании рабочих. Были введены биржи труда, но трудоустроить большинство зарегистрировавшихся они не могли, и министерство труда выступило за пересмотр «закона о приеме и увольнении рабочих», потому что он все равно не соблюдается, и если не ввести новое законодательство, «масса трудящихся останется вне защиты рабочих» [5, с. 140]. В октябре 1919 г. был принят закон, по которому работодатель вносил в фонд снабжения рабочих и служащих по 1000 рублей на каждого работника. Однако запланированные средства для закупки продовольствия собрать не удалось, хотя фонд и оказывал некоторую продовольственную помощь наиболее бедствующим работникам. Зарплаты и цены должна была регулировать Тарифная палата, приступившая к работе 25 мая 1919 г. В нее входили представители профсоюзов и предпринимателей. Палата утвердила повышение зарплат на 60% с начала 1920 г. (при происшедшем за время независимости двукратном увеличении цен). Часть профсоюзов не согласились с этим решением и продолжили стачечную борьбу. Но в условиях экономического кризиса на всем Кавказе, да и в мире в целом, условий для существенного роста средних доходов населения не было. Предприниматели, конечно, перекладывали тяжесть кризиса на рабочих, но и государственный сектор не находил возможностей вести себя иначе. Меньшевики стремились встроить свое государство в систему западной цивилизации, и это накладывало кандалы на социальные программы. Отсюда – популярность коммунистов у части населения, легкость, с которой в Грузии утвердился затем коммунистический режим с его радикальными обещаниями социальных перемен.

Впрочем, и коммунистический режим сталкивался с теми же проблемами при попытке осуществить свою социальную программу, хотя решал их иначе. В этом – принципиальное различие грузинского социал-демократического и китайского коммунистического режимов (скорее можно найти аналогии грузинских социал-демократов и гоминьдана). Коммунисты России и Китая решительно навязывали стране свою модель развития, стремясь к форсированной модернизации, выходу за пределы периферийного развития, за рамки глобального «империализма». Грузинские социал-демократы связывали свою судьбу с Западной Европой, демократическим нормами, выборами, которые провели в 1919 г., снова получив поддержку большинства крестьян (меньшинство уже бунтовало). Характерно, что соседняя Азербайджанская демократическая республика не провела выборы, а сформировала представительный орган по квотам, определенным Временным национальным советом Азербайджана – себе он выделил 44 места из 120 [7, с. 17]. Это следование Грузии (хотя бы формальное) нормам западной демократии и защиты социальных прав (насколько позволяет бюджет) было важнее, чем антикапиталистические проекты. В этом вхождении в Запад (а не в неведомо далекий социализм) заключалась утопия грузинской социал-демократии и – долгосрочнее – значительной части грузинской элиты.

Покинем Кавказ и перенесемся на противоположную сторону рассматриваемого региона – в Венгрию. Молодая Венгерская республика возникла 16 ноября 1918 г. в результате развала Австро-Венгрии. В ноябре 1918 г. левые социалисты и группа бывших военнопленных, вернувшихся из России, создали Коммунистическую партию Венгрии (КПВ). Коммунисты поддерживали социальные выступления против правительства, и оно не намерено было долго терпеть эту «подрывную» деятельность - в феврале 1919 г. после того, как организованная ими демонстрация переросла в столкновения с полицией, лидеры КПВ были арестованы.

После поражения Австро-Венгрии в войне Венгрия считалась одной из проигравших стран и должна была отказаться от всех территорий, населенных славянами и румынами, включая и часть территорий со смешанным населением. 20 марта 1919 г. командование Антанты на Балканах потребовало отвода венгерских войск из Трансильвании, населенной венграми и румынами, и др. территорий (“нота Викса”). Президент Венгрии М. Каройи не хотел принимать таких условий и был готов на смелые политические комбинации. Он предложил сформировать правительство социал-демократам. Те, в свою очередь, решили опереться на помощь Советской России в противостоянии Антанте и для этого объединились с коммунистами в Социалистическую партию. 21 марта 1919 г. новое правительство провозгласило советскую власть. Революционный правительственный совет (правительство) возглавил социал-демократ Ш. Горбаи, наркомом иностранных дел стал коммунист Б. Кун. М. Каройи заявил: «Передаю власть пролетариату народов Венгрии» [8, с. 93]. Новая власть отказалась согласиться с «нотой Викса».

Начавшись как политическое соглашение, провозглашение советской власти все же не было чисто верхушечным действием – социальная обстановка в Венгрии была тяжелой из-за экономической блокады Антанты, рабочий класс и часть войск были готовы к переменам, на предприятиях действовали фабрично-заводские советы. Коммунисты без труда организовали массовые митинги поддержки нового режима, а 7 апреля провели выборы в местные советы – новая власть пустила корни. Советская Венгрия «выпадала» из системы, которую формировала Антанта на конференции в Париже и могла при благоприятных условиях получить поддержку «непредсказуемой» Советской России. Расчет делался на то, что лидеры Антанты учтут эту угрозу и пойдут на уступки.

Первоначально этот расчет сработал. 4 апреля в Будапешт прибыл член британской делегации в Париже генерал Я. Смэтс, который привез с собой более умеренные требования, чем значились в «ноте Викса». Советская дипломатия пыталась обсудить эти предложения, выдвинув предложения по расширению нейтральной зоны и механизма дальнейших переговоров. Но Смэтс не собирался вдаваться в дальнейшие детали. Стало ясно, что Советская власть в Венгрии – это не просто дипломатический трюк. Смэтс покинул Венгрию, а 16 апреля румынские войска начали боевые действия против венгерской красной армии. 27 апреля в наступление перешли чехословацкие войска.

Созданное для решения национальной задачи, советское правительство «запустило» преобразования в духе «военного коммунизма», как нельзя лучше гармонировавшие с необходимостью превращения Венгрии в единый военный лагерь. Фабрики, банки и земельные владения свыше 57 га были переданы государству. Впрочем, по признанию председателя Совета народного хозяйства Е. Варги, после национализации происходила «дальнейшая дезорганизация трудовой дисциплины, дальнейшее падение выработки рабочего» [9, с. 177]. Это не удивительно – ведь до провозглашения советской власти рабочие выступали за «социализацию», переход предприятий в руки рабочего самоуправления [9, с. 176], а не за присылку правительственных директоров и комиссаров. Формально выросла заработная плата на 38-100%. Но правительство вынуждено было печатать деньги на белой бумаге (так как прежде они печатались в Австрии), и «белые» деньги стоили лишь половину от старых – синих. Была установлена трудовая повинность. В то же время был провозглашен 8-часовой рабочий день, введено страхование рабочих и бесплатное образование детей. Население городских трущоб переселялось во дворцы аристократии, доходные дома были национализированы, квартплата снижена. Было введено бесплатное медицинское обслуживание.

Аграрная политика советской Венгрии серьезно отличалась от российской практики военного коммунизма: поместья не были разделены между крестьянами (за некоторыми исключениями, где крестьяне сделали это не дожидаясь декретов), а превращены в «кооперативы» (в действительности – государственные хозяйства). Они должны были стать основой государственного снабжения города. В результате крестьянин хотя и не получил землю, но и не страдал от налогов или аналога советской продразверстки. Варга приводит слова венгерского крестьянина, характеризующие эту ситуацию: «раньше я возил на базар уток, а сам питался картофелем; теперь я вожу на базар картофель, а жареных уток ем сам» [9, с. 181]. Однако лидеры советской Венгрии не смогли «достучаться» до крестьянства, которое в большинстве своем осталось инертным в происходящих событиях.

Разумеется, национальная единство, под флагом которого Венгрия отвергла требования Антанты, быстро стало размываться под действием социальных противоречий. Как шутил один из лидеров коммунистов Т. Самуэли, «на третий день после революции произошла революция в головах наших капиталистов и помещиков. Свершилось чудо. Наши капиталисты и помещики, столь ненавидевшие Францию и Румынию, вдруг в одно прекрасное утро офранцузились и обрумынились…» [10, с. 177]

Радикальный социальный проект, способствовавший расколу национального единства, все еще помогал решению национальных задач, которые могли решаться прежде всего силой. Социальная мобилизация давала эту силу. Рабочие почувствовали себя хозяевами страны и были готовы идти на фронт. 3 мая было принято постановление о «всеобщей мобилизации пролетариата», которая дала 90 тыс. человек.

В мае красная армия остановила наступление противника и вторглась в Словакию. 16 июня была провозглашена Словацкая советская республика. Вот-вот венгерская красная армия рассчитывала соединиться с Красной армией Советской России. Румыния продолжала сохранять численный перевес, но командование Красной армии России и Украины планировало нанести удар по румынским войскам в Бессарабии. Судьба Венгрии во многом зависела от этого удара. Но антибольшевистское восстание Григорьева и наступление Деникина не позволили Советской России оказать помощь венграм. Стало ясно, что помощи ждать не приходится.

Лидеры советской Венгрии не забывали о важности национального вопроса – собравшийся 14-23 июня Iсъезд советов принял конституцию Венгерской социалистической федеративной советской республики, в которую должны были войти Венгерская, Словацкая советские республики, Русская крайна и немецкий Бургенланд.

Революционеры действовали диктаторскими методами, но присутствие социалистов в правительстве не позволило развернуть массовый террор по российскому образцу.

13 июня Клемансо направил от имени Антанты ультиматум Венгрии с требованием прекратить военные действия и вывести войска из Словакии, после чего Румыния выведет войска из восточной части Венгрии (это обещание оказалось обманом). 19 июня эти условия были приняты. Но месячное перемирие не решило главных проблем Венгрии – она оставалась в блокаде, восточная часть страны продолжала оставаться оккупированной румынской армией, а Антанта была готова вести переговоры о мире с любым правительством, кроме советского.

В этих условиях советские руководители сами обострили ситуацию, санкционировав возобновление военных действий. Операция против румынской армии 20-27 июля за Тисой оказалась неудачной. Одержав победу, румыны форсировали Тису и двинулись на Будапешт. После этого события развивались по «Бакинскому» сценарию. Партнеры коммунистов стали настаивать на отставке советского правительства и создании умеренного Профсоюзного кабинета. 1 августа коммунисты согласились на это. Новое правительство не стало оказывать сопротивления противнику. 3 августа румыны вошли в Будапешт и обеспечили 7 августа правый переворот. Новый режим развернул белый террор, выкорчевывая все, что создала Советская республика. В дальнейшем, Венгрия заключила мир с Антантой на условиях последней.

Казалось бы, эти сюжеты подводят нас к выводу: даже радикально-социальные проекты 1917-1922 гг. в своем «базисе» имеют национальную почву, решение национальных задач. Однако уже эти примеры показывают, что социальные процессы могут оказаться гораздо сильнее национальной повестки дня, а национальные формы использоваться для продвижения социального проекта. Венгрия, которая дальше прошла по пути индустриальной модернизации, чем Кавказ, демонстрирует нам большую внутреннюю устойчивость социального проекта, чем, например, Баку (аналогично, реформы социал-демократов в соседней с Венгрией и еще более развитой Австрии оказались результативнее, чем социальные мероприятия меньшевиков в Грузии). Однако дело не только в том, что на «лестнице» социальных стадий Австрия и Венгрия опережали Грузию и восточный Азербайджан. Венгры на протяжении нескольких месяцев осуществляли радикальный социальный проект, противостоя заведомо более сильному противнику – в отличие от более развитых Германии и Австрии, тоже оказавшихся в лагере проигравших. Интересной проблемой является соотношение субъективных, стадиальных и этно-культурных причин венгерского феномена 1919 г. (также, как, например, венгерского феномена 1956 г.). Аналогичным образом требуют своего объяснения и грузинский феномен беспрецедентного для Кавказа влияния социал-демократии, и другие обстоятельства и ситуации революционной войны 1917-1923 гг.

И конечно, выстраивая типологию ситуаций, нам не обойти противоборство советского и национального проектов на Украине.

Советский натиск и национальный бумеранг

В 1917 г. национальное движение на Украине набрало значительную силу, смогло создать вооруженную опору в лице украинизированных воинских частей и координационно-представительский орган – Центральную раду.

После Октябрьского переворота в Петрограде Центральная рада выступала с поддержкой проекта однородного социалистического правительства, который в ее интерпретации приобрел федералистские черты. В соответствии с этим проектом новое легитимное правительство России должно представлять не только левые партии, но и основные регионы страны, включая Украину. Проект однородного социалистического правительства, дававший шанс на предотвращение раскола страны и гражданской войны, потерпел неудачу на переговорах в Петрограде, но некоторое время сохранял актуальность для Центральной рады. Соответственно, вплоть до января 1918 г. сторонники проекта левые эсеры оставались важным мостом между Радой и Совнаркомом, в который они вошли. Характерно, что левые эсеры готовили основы аграрных законов как в России, так и на Украине (в качестве левого крыла Украинской партии социалистов-революционеров), но сами аграрные преобразования на принципах социализации и передела в России проводились решительно, а на Украине – нет.

Дело в том, что лидеры Центральной рады были националистами и социалистами, что определяло основное противоречие их политики. Им пришлось выбирать между целями национальной консолидации и социальными преобразованиями, которые ее неизбежно нарушают. При этом лидеры Центральной рады не учли печальный опыт Временного правительства, который показал, что в условиях революции затягивание преобразований ведет к катастрофическому сокращению социальной базы власти. IIIУниверсал Центральной рады провозглашал Украину автономной частью России и объявлял о социальных реформах. Но они практически не начались. Промедление с реформами определили падение влияния Рады – социальный фактор в условиях революции на «российской» Украине оказался важнее национального. Здесь не было пока внешних угроз, обеспечивающих достаточную национальную консолидацию (как это произойдет на западе Украины в конце 1918 – 1919 гг. в условиях польского натиска).

Но в условиях противостояния более радикальному большевизму, украинские социалисты пытались защититься от него национальным щитом.

Главным козырем в национальной игре была территориальная экспансия. Еще 17 августа 1917 г. после переговоров Центральной рады  и Временного правительства были определены границы автономной Украины, утвержденные во «Временной  инструкции для Генерального Секретариата Центральной Рады» Временного правительства. В этом документе территория Украины была ограничена Киевской, Волынской, Полтавской, Подольской и Черниговской губерниями. Тогда Рада признала такие границы. Но ненадолго.

7 ноября в своем IIIУниверсале Центральная рада подтвердила, что стремится к автономии Украины в составе федеративной России. IIIУниверсал провозгласил, что Киевская, Черниговская, Волынская, Подольская, Полтавская, Харьковская, Екатеринославская, Херсонская губернии и материковая часть Таврической губернии (без Крыма) входят в состав Украины. Таким образом, были выдвинуты претензии на большую, чем раньше, территорию. И это имело долгосрочные последствия для характера новой украинской государственности, стремившейся поглотить восточные регионы со смешанным населением, что усугубляло и проблему русскоязычного большинства в крупных украинских городах.

3-5 декабря большевики и левые эсеры потерпели поражение на Iсъезде советов Украины и ушли с него. Обвиняя Центральную Раду в том, что она не допустила на съезд часть делегатов с востока Украины, они собрались в Харькове 11-12 декабря и провозгласили Украинскую советскую республику. Ей на помощь пришли отряды из России и Донбасса (населенного русскими и украинцами, а 30 января создавшего свою Донецко-криворожскую советскую республику). Тем не менее, получив «свою» Украину, большевики должны были также признать принадлежность к Украине и «своих» восточных районов со смешанным населением. Таким образом, действуя в пользу своего советского проекта против коалиционных проектов (включая Центральную раду), большевики были готовы в качестве разменной монеты использовать преимущественно русскоязычные регионы, соглашаясь на включение их в состав «другого государства» ради того, чтобы теснее привязать его к Советской России. Этот характер национальной политики Совнаркома ясно сформулировал наркомнац И. Сталин в своем выступлении на IIIсъезде советов России: «Принцип самоопределения должен быть средством борьбы за социализм и должен быть подчинен принципам социализма» [11, с. 32]. Иными словами – большевики были готовы создавать самостоятельное государство, щедро наделяя его территорией, если это советское государство, вместе с Москвой сражающееся за социализм.

Создав «свою Украину», большевики получили плацдарм для наступления на Украине «изнутри». Но это был ответ на позицию Центральной рады, которая также считала эти русскоязычные регионы своими.

Была ли война украинских националистов и красных в 1918 году «агрессией России»? Ведь в колоннах красных шли как раз жители Украины. Они поднимали восстания за власть Советов и в глубине украинской территории.

Столкнувшись с расширением сферы советского влияния на Украине, Центральная рада 9 января 1918 г. все же провозгласила независимость Украинской народной республики. Но национальная идея оказалась слабым мобилизующим фактором в условиях обострившихся социальных проблем и развернувшейся борьбы социалистических проектов. Авторитет Рады стремительно падал.

15(28) января началось просоветское восстание в Киеве, но к 22 января (4 февраля) оно было подавлено. Фактически именно с этого времени конфликт между Радой и советской властью перерос в войну, в которой Харьков получил поддержку Советской России (тем более что советская Украина де-юре была ее частью).

Но при этом среди красных были и украинцы, и представители других народов левобережья, и более восточных земель. Но ведь как раз Центральная рада добивалась, чтобы в состав Украины вошли как можно больше территорий на восток. Вот теперь этот восток и шел на Киев.

15 (28) января советские войска вошли в Бахмач. Продвижение советских войск не вызывало значительного сопротивления. 16 (29) января войска Рады дали бой под Крутами и были разбиты.

Как только развернулась открытая война, стало очевидно насколько социальные факторы на Украине сильнее и важнее, чем национальные. Социальные конфликты определяли ход событий на Украине в это время, оформляясь национальной государственно-юридической надстройкой. Но национальный фактор воздействовал на социальные процессы и с противоположной стороны – национальная почва по мере развития советской демократии прорастала и пропитывала политические силы, создававшиеся во имя социальных целей. В 1919 г. это обернулось волной сопротивления против красных. Но на «прорастание» этого фактора нужно было время, и в 1918 г. рада не могла самостоятельно выстоять под натиском сторонников советской революции.

Для большинства жителей восточной Украины, а то и Киева или Одессы, где большинство говорило по-русски, украинское государство не было своим. Для них война против украинских националистов, была войной против попытки разделить живую ткань народов, против затяжки с социальными преобразованиями. Позднее украинские атаманы легко переходили из-под желто-голубых знамен под красные и обратно. Вооруженных украинцев интересовала не национальная государственность, а ее социальное содержание. Что она даст селянину? 8 февраля 1918 г. войска Муравьева взяли Киев.

Чтобы спасти свой национальный проект, 9 февраля 1918 г. представители Центральной рады подписали договор с державами Четверного союза. Теперь Рада была признана в международном договоре. Это определило судьбу Украины, включая и те земли, которые ни о какой Центральной Раде слышать не хотели.

Рада обязалась предоставить Германии 1 млн. тонн  продовольствия, способного смягчить социальный кризис в этой стране. Секретным соглашением предусматривалось создание автономной Галиции в составе Австро-Венгрии (вскоре эта договоренность была взята назад). Рада приглашала германские войска на Украину, чтобы вытеснить сторонников советской власти. Политика украинских националистов приобрела отчетливо прогерманскую ориентацию, которая сохранится до самой Второй мировой войны. Но для Центральной рады с ее относительно демократической и формально социалистической ориентацией союз с немцами был началом конца. 26 апреля 1918 г. она была разогнана оккупантами [см. 12].

Но в 1919 г. на Украине «танцующие поменялись местами» - радикальное проведение военно-коммунистической политики правительством Х. Раковского, игнорирование интересов национальной культуры привели весной к всплеску восстаний против коммунистов, носивших в том числе национальный характер. При этом на правобережье Украины национальная проблематика доминировала (Григорьевское восстание в мае-июле 1919 г. и др.), а на юге левобережья, где этническая почва была смешанной, сопротивление большевизму приняло формы социально-политического движения, более равнодушного к украинству (Махновское движение)[см. 13].

Опыт борьбы за Украину в 1919 г. стал одним из важнейших мотивов принятия политики украинизации, которая затем переросла в политику «коренизации» в других регионах. Уже 2 декабря 1919 г. была опубликована резолюция ЦК РКП(б), утвержденная затем VIIIконференцией партии, в которой говорилось: «В виду того, что украинская культура (язык, школа и т.д.) в течение веков подавлялась царизмом и эксплуататорскими классами России, ЦК РКП вменяет в обязанность всем членам партии всеми средствами содействовать устранению всех препятствий к свободному развитию украинского языка и культуры. Поскольку на почве многовекового угнетения в среде отсталой части украинских масс наблюдаются националистические тенденции, члены РКП обязаны относиться к ним с величайшей терпимостью и осторожностью, противопоставляя им слово товарищеского разъяснения тождественности интересов трудящихся масс Украины и России. Члены РКП на территории России должны на деле проводить право трудящихся масс учиться и объясняться во всех советских учреждениях на родном языке, всячески противодействуя попыткам искусственными средствами оттеснить украинский язык на второй план, стремясь, наоборот, превратить украинский язык в орудие коммунистического просвещения трудовых масс. Немедленно же должны  быть приняты меры, чтобы во всех советских учреждениях имелось достаточное количество служащих, владеющих украинским языком, и чтобы в дальнейшем все служащие умели объясняться на украинском языке» [14, с. 189-190].

От «буфера» к национальной государственности

Национальное движение в Белоруссии в этот период было заметно слабее, чем, например, на Украине. Так, уже 18 декабря 1917 г. советские власти без труда разогнали Всебелорусский съезд. Однако созданные им органы – Совет и Исполком – продолжили свою деятельность, пытаясь занять в Белоруссии то же место, что Центральная Рада на Украине. Однако в дальнейшем попытки создать несоветскую Белорусскую народную республику так и не привели к созданию государства де факто.

Германские оккупационные власти игнорировали претензии Исполкома (затем Народного секретариата) и Рады на роль государственных органов. Не помогло и «отделение от России» после провозглашения 25 марта 1918 г. «независимой» Белорусской народной республики. В то же время из Рады вышли представители земств, связывавшие будущее страны с Россией (что помимо прочего ударили по финансированию Рады, которая оставалась на деле не государственным, а общественным органом). После выдержанной в униженных тонах телеграммы Рады императору Вильгельму 25 апреля из Народного секретариата вышла его левая часть. Но император опять не снизошел до того, чтобы заметить «белорусское государство» [см. 15]. Деятели Рады взаимодействовали с оккупационными властями как местные общественные деятели по вопросам культурного и хозяйственного развития, но не признавались в качестве полномочных представителей местного населения. В Германии разрабатывались различные проекты территориального разделения, в которых не было места для Белорусского государства.

После вывода германских войск «Белорусская народная республика» не имела возможностей и для того, чтобы оказать сопротивление продвижению Красной армии и Войска польского.

Эфемерность первой попытки создания белорусского государства можно объяснить разными причинами – и стадиальными, и макрополитическими. Макрополитические причины заключаются, прежде всего, в том, что центральная часть Белоруссии в 1917-1918 гг. была занята крупными силами российской и немецкой армий, что сдвигало соотношение сил сильнее, чем это было в Киеве. Однако при наличии реального низового движения за национальное возрождение хотя бы украинских масштабов его было бы труднее игнорировать, как это делали советские и германские власти в 1918 г.

Стадиальная поправка к процессу нациестроительства в Белоруссии может объяснять его слабость некоторым отставанием процесса модернизации. Однако на Кавказе, где модернизация не могла похвастать большими успехами, чем в Белоруссии, накал национальных страстей заметно превосходит белорусскую ситуацию, несмотря на то, что переплетение национальных и социальных конфликтов здесь также присутствовало, прежде всего, в лице польского фактора. Таким образом, относительная слабость политического национализма в Белоруссии может, помимо всего прочего, найти объяснение и в социальной психологии белорусов.

Конечно, важную роль играла и этнокультурная близость белорусов и русских (что стало важным фактором и на Украине, несмотря на большие успехи национального движения там). Однако попытки строить государственность «против России» оказалась в Белоруссии еще более провальной идеей, чем на Украине.

Зато вскоре началось строительство Белорусской государственности вместе с Россией. Толчком к этому стали нужды коммунистического проекта (ситуация обратная Бакинской и Венгерской, где импульс к коммунистическому проекту дали национальные задачи). Это сочетание также было опосредовано макрополитической ситуацией.

1 января 1919 г. в качестве «буфера» между Советской Россией и Польшей была создана Советская Социалистическая Республика Беларусь (ССРБ) (это название утвердилось только 4 февраля). Ее проект был согласован 24-25 декабря на заседании ЦК РКП(б) при участии структур Наркомнаца (прежде всего Белорусского комиссариата при НКН – Белнацкома). Решение провозгласить Белоруссию независимой советской социалистической республикой принималось «по причине современных международных отношений и в целях укрепления и расширения завоеваний социалистической революции во всемирном масштабе» [16, с. 61]. Приняв общее решение о создании «буферной» Белоруссии, центр запустил процесс, имевший свою административную логику – основой нового государства должна была стать Западная область, которая была более обширна, чем этническое ядро белорусов. Собравшаяся 30 декабря в Смоленске (а не в Минске) Северо-западная конференция РКП(б) была провозглашена Iсъездом КП Белоруссии и заслушала доклад А. Мясникова, в котором сообщалось о создании нового государства. Было решено включить в состав Белоруссии территории Витебской, Могилёвской, Минской, Гродненской и частично Смоленской, Виленской и Ковенской губерний. Таким образом, в новом государстве объединялись как русскоязычные регионы Западной области, так и соседние с ней территории, населенные преимущественно белоруссами. Казалось, что это позволит сохранить и прежнюю территориально-экономическую структуру Западной области (что было важно для прежних советских властей Западной области), и сформировать территориальное ядро для развития белорусской культуры, что было приоритетом для белорусских национал-коммунистов во главе с первым премьером ССРБ Д. Жилуновичем. Они отнеслись к «буферному» проекту вполне серьезно и надеялись на создание реального советского государства со специфически белорусского культурной политикой, которая должна сделать граждан (включая горожан и руководящие кадры) белорусскоговорящими. Но для коммунистов Смоленской, Могилёвской и Витебской губерний эта идея была чужда. И тогда сработал механизм советской демократии, который во время Гражданской войны еще мог транслировать наверх настроения советского актива – в начале января советские органы и съезды советов Смоленской, Могилевской и Витебской губерний выступили против их передаче в новое государство. 16 января  ЦК РКП(б) удовлетворил эту просьбу, оставив три губернии в РСФСР под предлогом того, что они не граничат с Польшей и потому не являются частью «буфера». Но такой раздел вызывал недовольство не только у национал-коммунистов, но и у «областников» - местных руководителей, стремящихся к сохранению достаточно крупной территориальной единицы, аналогичной Западной области. Усеченная Белоруссия оказывалась настолько маленькой, что экономически была нежизнеспособна: «Или республика как есть, или область как была» [17, с. 101-102].

Решение было найдено неожиданное, но имевшее исторические прецеденты (если вспомнить о ВКЛ) – 30 января Свердлов сообщил Жилуновичу о предстоящем объединении «урезанной» Белоруссии с советской половинкой Литвы (с центром в Вильнюсе). Этим решением «убивалось» сразу несколько «зайцев». Новая республика обретала более солидную территорию, чем обе ее составляющие. Снимались территориальные споры в зоне смешанного населения в Ковенской губернии. Белорусский и литовский народы одинаково противостояли польской экспансии, что вызывало здесь поддержку РККА со стороны местного населения  по общим национальным причинам. К тому же, по мнению эмиссара ЦК РКП(б) А. Иоффе, «если удастся устроить унию, то белорусский и литовский национализмы будут в значительной степени друг друга нейтрализовывать…»[17, с. 103] Это решение было проведено в жизнь в феврале 1919 г. – как раз накануне наступления Войска польского, которое сокрушило все эти «буферные» комбинации. 19 апреля поляки взяли Вильнюс, 8 августа – Минск. Во время польско-советской войны в ходе советского наступления 31 июля 1920 г. Белорусская советская социалистическая республика была провозглашена снова, но уже без союза с Литвой – военно-политическая ситуация в регионе изменилась. И это решение, на тот момент продиктованное политическими мотивами, положило начало процессу, который привел к формированию в недрах СССР реальной государственности, выделившейся в 1991 г. в независимое государство республика Беларусь.

Создание Литбела мотивировалось и необходимостью совместной борьбы с литовской и польской контрреволюцией. Официальный советский взгляд на этот вопрос был предельно прост: буржуазия и помещики просто используют национальную карту для защиты своих имущественных интересов. Режим в Каунасе – это один из очагов контрреволюции, заповедник буржуазии и помещиков, прикрытый национальным флагом. Однобокость такого взгляда быстро была подтверждена историей – Советская Россия стала оказывать поддержку Каунасу в его борьбе против польской оккупации Вильнюса в 1920 г. Национальные противоречия между Литвой и Польшей раскололи в этом регионе «буржуазный» фронт.

Но если очистить мысль о буржуазной подкладке борьбы за независимость от однобокости, то в ней есть и своя доля правды (вспомним иронию Т. Самуэли по поводу «обрумынивания» венгерской буржуазии). А. Сметона, К. Ульманис и К. Пятс боролись за то, чтобы жить в независимых государствах. Но они не могли не понимать, что эти государства в силу их относительной слабости не смогут быть полностью независимыми, что они должны будут опираться на поддержку более сильных держав (сначала речь шла о Германии, затем об Антанте), и находиться в экономической зависимости от развитых капиталистических держав. Они боролись за то, чтобы страны Балтии остались в западной системе социально-экономических отношений. Они боролись не за любую государственность, а только за государственность, защищающую частную собственность. В этом отношении их стремление к развитию национальной культуры также или почти также соотносилось с социальными задачами, как и аналогичное стремление В. Мицкявичюса-Капсукаса, П. Стучки и Я. Анвельта.

Координаты для исследователя

Итак, возможны разные варианты соотношения национального и социального факторов:

  1. Открытое доминирование национальных задач (в большей степени это характеризует ситуацию, например, в Польше), решение которых обеспечивает и сохранение позиций имущественной элиты;

  2. Открытое доминирование социальных задач (большевизм, готовый идти на уступки национальному строительству именно из равнодушия к тому, как будет устроено будущее национальное деление единого в социальном отношении организма «Коммуны»);

  3. Использование социального проекта для решения национальных задач (Баку, Венгрия), что предопределяет неустойчивость коммунистического режима, принявшегося с энтузиазмом за проведение социальных преобразований;

  4. Использование национального проекта для решения задач социального («буферные республики»), что может при благоприятных условиях привести к ускорению нациестроительства в рамках советского пространства.

Соотношение детерминирующего фактора и детерминируемой формы в каждом конкретном случае тоже зависит от трех основных факторов:

  1. Стадия развития, на которой народ застал 1917 год.

  2. Макрополитические факторы – воздействие других, более сильных государств.

  3. Собственно этнокультурные особенности.

В задачи этой краткой статьи не входит выявление самих этих особенностей, мы лишь намечаем путь поиска, способы выделения этнокультурных особенностей из ряда других факторов.

Впрочем, как и в остальных случаях, внешние формы и «подкладка» могут иметь самостоятельную инерцию. Так, например, революционеры, действовавшие в «дочерних» советских республиках, созданных либо ради «буфера», либо ради экспансии коммунистического проекта на национальной территории, могли искренне стремиться к созданию полноценной национальной части советской федерации, которая будет решать национально-культурные задачи ничуть не хуже, чем социальные. Если для Ленина национальное было вторичным, и он был не против развития национальной культуры постольку, поскольку это не мешает реализации социального проекта, то для «национал-коммунистов» культурные задачи народа были настолько важны, что они были готовы ради них служить коммунистическим преобразованиям, даже если большевистский проект прежде вызывал у них сомнения (это касается, например, украинских эсеров и меньшевиков, которые в ходе гражданской войны вошли в партию большевиков и стали активными проводниками политики украинизации).

Попытка своеобразного разделения сфер деятельности и интересов между большевиками Центра и национал-коммунистами вылилась в практику «коренизации», понимавшуюся ими по-разному – либо как средство умиротворения крестьянства и интеллигенции национальных регионов, либо как реальное форсирование создание современной нации в рамках советской федерации. Казалось, что трудности управления, например, украинским крестьянством со стороны русскоязычных кадров, столь трагически проявившиеся весной 1919 г., будут сняты, если обучить кадры украинскому языку. Но с началом Первой пятилетки выяснилось, что коренизация зримо препятствует индустриальной модернизации. Дело было не столько в кадрах, сколько в движении рабочей силы в масштабах государства. Единая фабрика СССР не могла эффективно действовать, если бы состояла из «национальных цехов», работники которых говорят на разных языках и плохо понимают друг друга. Доминирование русского языка на производстве становилось основой советского «плавильного котла», который покончил с «коренизацией» и привел социальную повестку к победе над национальной.

Но, бросая взгляд вперед, мы видим, что после смены эпохи, когда задачи индустриального перехода были выполнены, и на повестку дня во второй половине ХХ века встал вопрос качества жизни, потребности в культурном разнообразии, национальная проблематика становилась снова все более актуальной. Это предопределило ослабление общности «советский народ» и национальное возрождение, которое регенерировало всю ту же «матрицу» особенностей реагирования народов на исторические вызовы. Для одних национальное возрождение стало поводом перейти из советского пространства в западноевропейское, манившее иной политической культурой и экономическим просперити. Сегодня мы видим, что зависимость государств Балтии, Венгрии и Польши от европейских институтов весьма высока, но они проявляют готовность делиться суверенитетом. Для других распад советского пространства стал началом возвращения к неизжитому и возможно не изживаемому прошлому.

Мы снова видим дуализм политической культуры Украины, во многом унаследованный от тех времен, когда Левобережье стало частью Советской Украины, чтобы у нее имелась своя надежная территория в борьбе с несоветской Украиной. Запад и Восток Украины продолжают свой спор о языке, о ценностях культуры и индустриального прогресса, связи с Западом и Россией.

Мы видим и тяготение Беларуси к единству с Россией, которое воскрешает в памяти как те колебания, которые сопровождали создание «буферной» Белоруссии 1919 г., так и осторожность пути БССР к независимости в 1991 г.

Мы видим также стремление грузинской политической элиты построить общество западного типа на не очень приспособленной для этого социально-культурной почве. И чтобы мы ни говорили о развитии западных институтов в Закавказье, этот вопрос еще долго будет вторичным для населения этих стран в сравнении с остротой межэтнической борьбы за территории.

Социальные проекты сегодня слишком слабы и далеки от социальных нужд людей, чтобы доминировать над национальным «базисом». Но может статься, что так будет не всегда.

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

  1. Общее и особенное в историческом развитии стран Востока : материалы дискуссии об общественных формациях на Востоке (азиатский способ производства) / [редакционная коллегия: Г.Ф. Ким и др.] ; Академия наук СССР, Институт народов Азии. – М. : Наука, Главная редакция восточной литературы, 1966. – 247 с.

  2. Шаумян С.Г. Избранные произведения : В 2 т. / Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. – М. : Госполитиздат, 1957-1958. - 2 т.; Т. 2: 1917-1918 гг. - 1958. - 411 с.

  3. Шанин Т. Революция как момент истины. / Теодор Шанин ; [Пер.с англ. Е.М. Ковалева]. – М. : Весь Мир, 1997. – 555 с.

  4. Шубин А.В. Революционная гражданская война: критерии типологии. / А.В. Шубин // Европейские сравнительно-исторические исследования. Вып. 2 : География и политика : Европейские сравнительно-исторические исследования : [Сб. ст.] / Рос. акад. наук, Ин-т всеобщ. истории ; Отв. ред. А.А. Улунян. – М. : Наука, 2006. – 331 с.

  5. Хачапуридзе Г.В. Борьба за пролетарскую революцию Грузии : Очерки 1917-1921 / Г.В. Хачапуридзе ; Тбилисский филиал Инст. Маркса-Энгельса-Ленина при ЦК ВКП(б). Тбилиси : Заря Востока , 1936 - 472 с.

  6. Шубин  А.В. Социализм : "Золотой век" теории / А.В. Шубин. - М. : Новое литературное обозрение, 2007. - 744 с.

  7. Азербайджанская демократическая республика. 1918-1920 / Гос. комис. по проведению 80-й годовщины Азерб. Демократ. Респ., Ин-т истории АН Азербайджана им. А. А. Бакиханова; [Отв. ред. Н. Агамалиева]. – Баку : Элм, 1998. – 576 с.

  8. История Венгрии : в 3-х т. / Ред. Т.М. Исламов, А.И. Пушкаш, В.П. Шушарин; Акад. наук СССР, Ин-т славяновед. и балканистики. - М. : Наука, 1971 - 1972. - Т. 3. / В.И. Худанич, А.И. Пушкаш, М.В. Троян и др.; Отв. ред. А.И. Пушкаш. - 1972. - 966 с.

  9. Чернов В.М. Конструктивный социализм / В.М. Чернов. – М. : Росспэн, 1992. - 650 с.

  10. Нежинский Л.Н. 133 дня 1919 года: Советская Россия и Венгерская Советская Республика / Л. Н. Нежинский. – М. : Госполитиздат, 1989. – 303 с.

  11. Сталин И. В. Сочинения. Том 4. - М.: Государственное издательство политической литературы, 1947. – 487 с.

  12. Шубин А.В. Брестский мир: народы и стратегии. // Историческое пространство. Проблемы истории стран СНГ. М.: Наука, 2009. – 208 с.

  13. Шубин А.В Анархия - мать порядка. Между красными и белыми: : Нестор Махно как зеркало Российской революции / А.В. Шубин. - М. : Эксмо : Яуза , 2005. – 410 с.

  14. Восьмая конференция РКП(б) декабрь 1919 г. Протоколы съездов и конференций Всесоюзной Коммунистической партии (б) : сборник / Ин-т Маркса-Энгельса-Ленина при ЦК ВКП(б) ; ред. Н.Н. Попов. - М. : Партиздат, 1961. - 293 с.

  15. Мазец В.Г. Геополитические аспекты становления белорусской государственности в конце 1917 – 1918 гг. . // Историческое пространство. Проблемы истории стран СНГ. М.: Наука, 2009. – 208 с.

  16. Государственность Беларуси: Проблемы формирования в программах политических партий / Кршук В.К., Платонов Р.П. и др. – Минск, 1999.

  17. Короткова Д. «Из всей этой пантомимы ничего путного не получится…» Литбел и его окрестности // Родина. №3. 2012. С.101-103.