Революции и волны истории

E-mail Печать PDF

  Революции и волны истории


    Сокращенная расшифровка семинара Информационала

 

А. Шубин: В прошлый раз мы решили, что не плохо было бы обсудить, что такое революция и межформационный переход, существуют ли они вообще.

М. Графов: Я рассмотрю понятие революции в рамках концепции волн Элвина Тоффлера. Сама по себе волна по Тоффлеру, это и есть революционный поворот в истории, величайшая трансформация, всестороннее преобразование всех форм социального и индивидуального бытия. Но с другой стороны, по мнению Тоффлера, эти исторические сдвиги, несмотря на свой всеобъемлющий характер, революционность, они могут произойти достаточно бескровно. Речь идет о революционной ситуации во всех сферах жизни, а не только социально-политической. Согласно Тоффлеру человечество в настоящее время, стоит перед гигантским прыжком вперед. Мы неосознанно начали строительство новой цивилизации с самого ее основания. В этом, собственно, и есть смысл третьей волны.

Тоффлер утверждает, что человечество пережило две волны. Это достаточно просто, если мыслить в формационных рамках. Первая волна перемен - аграрная революция, которая заняла тысячелетие, вторая – становление индустриальной цивилизации, которая, по Тоффлеру, заняла около трех столетий. В последнее время темпы развития истории сильно возросли, и есть вероятность, что третья волна закончится через несколько десятилетий. Третья волна привносит совершенно иной стиль жизни, основанный на возобновляемых энергетических источниках, на модернизации производства, отмирании большинства старых производственных линий, на новом образе жизни в электронном коттедже, и на радикальном изменении корпораций будущего. Новая цивилизация имеет свое специфическое мировоззрение, свои способы контакта со временем, пространством, логикой и причинно-следственными связями. А также собственный принцип управления будущим. Даже модель будущего развития зависит от волн. В XIX веке многие западные мыслители, бизнесмены, политики, обычные люди имели ясные, в основном правильные представления о будущем. Они чувствовали, что история движется к окончательному триумфу индустриализации через механизацию сельского хозяйства и с большой точностью определили изменения, которая принесет с собой вторая волна – более мощные технологии, более быстрый транспорт, массовое образование и т.д. Конечно, эта ясность имела и политическое значение. Партии и политические движения могли определить свои позиции на будущее. Также и классы могли определить свои интересы и права в условиях увеличения своей роли в индустриальном мире. Они требовали и могли получить доступ к работе, к оперативным позициям, жилью, увеличению оклада и массовому образованию. Такое индустриальное видение будущего имело и психологическое значение. Когда же общество, как и сейчас, подвергается ударам двух и более волн, и не одна еще явно не преобладает, образ будущего ломается, становится очень трудно понять смысл перемен и возникающих конфликтов. Столкновение волн порождает бушующий океан, полный потоков, водоворотов и вихрей. Я говорю про океаны, которые разобьются, в результате столкновения волн. Океан, в котором люди в общем теряются. Люди теряют ориентиры, люди придумывают безумные идеи, большая часть людей настраивается на пессимистический вариант развития событий, полностью падает духом.

Сейчас грядет столкновение второй и третьей волн. Это столкновение несет хаос в традиционную политическую терминологию и очень затрудняет разделение на новаторов и реакционеров, друзей и врагов. Все старые разделения и коалиции ломаются. Очевидная бессвязность политической жизни вызывают в нас дезориентацию личности. Психотерапевты и гуру занимаются земельным бизнесом, а люди бесцельно слоняются среди соревнующихся идеальностей. Или впадают в уверенность, что действительность это абсурд, в безумие или бессмысленность. Я, конечно, уже ушел от Тоффлера, который вдохновил меня на эти рассуждения.

Тоффлер утверждает, что существует определенность и порядок, который станет очевидным, как только мы научимся различать перемены третьей волны от перемен второй волны. Мы должны научиться четко различать черты, которые относятся к старой индустриальной цивилизации от тех перемен, которые способствуют возникновению новой. Тоффлер также пишет, что нужно выделять и остатки первой волны, которые тоже имеют свою определенную роль и при этом влияют на сознание многих людей.

Напоминая, какой кровавой драмой стал для человечества переход к индустриальной фазе развития, он не исключает повторения подобных сценариев. С другой стороны, он утверждает, что грядущие глобальные изменения могут произойти вполне мирным путем. С точки зрения политики, для плавной трансформации правящей элиты необходима необыкновенные гибкость и проницательность ее лидеров. Мы видим, что правительства ведущих стран мира проявляют, как минимум, горячее желание осуществить эту трансформацию. И в России есть некое стремление к постиндустриальной модернизации и понимание того, что необходимы качественные перемены. Но существующие правительства не в состоянии скорее всего осуществить эти перемены, поскольку сама форма организации власти безнадежно устарела. Ей уже сотни лет, и она просто не в состоянии осуществить переход к новым социальным принципам, к третьей волне. С другой стороны, существующие механизмы ломки режима, то есть фактически революции точно также теряют свою актуальность. Свержение правящей элиты какой-либо инициативной группой при поддержке масс, не может дать необходимого результата. Оно лишь меняет лица и названия, не меняя сути. 

Современная революция это, в первую очередь, революция сознания. Тоффлер много и восторженно пишет о демассификации общества в связи с новой информационной средой. Сейчас мы можем видеть, что массовое сознание продолжает существовать, механизм управления лишь совершенствуется.

В то же время очевидно, что новая информационная среда может предоставить людям невиданную свободу в организации своей жизни. Но для этого необходимо, в первую очередь, умение свободно и самостоятельно существовать в этом информационном поле. Не руководствоваться набором стереотипов, которая служит финансовой дубинкой и негласным амбициям достаточно небольшого количества людей, а собственным критерием подбора информации с тем, чтобы осуществлять свое индивидуальное развитие. Это сложная задача, более того, не все люди способны думать своей головой. Но, к сожалению, именно в современном мире и в нашем инфопространстве человек, который выбирает путь потребителя чужих и готовых форм, рискует достаточно быстро потерять человеческий облик. А ведь таких людей в наше время миллионы.

Вот такие сложные стоят перед нами проблемы. В отличие от неонародников я считаю, что любые резкие изменение во властной и социальной структуре бессмысленны, если они не опираются на новый тип сознания. Сознание человека третьей волны. Нам необходимо учиться воспитывать это сознание в людях. В первую очередь, это умение работать с информацией, аналитического и критического подхода, своеобразных фильтров, без которых человек рискует захлебнуться в информационном океане.

Вопросы

А. Шубин: Ты говорил, ссылаясь на Тоффлера, что переход третьей волны может произойти бескровно. В тоже время революция охарактеризована как преобразование всех форм социально и индивидуального бытия, то есть тотальная перемена. Какова аргументация, что перемены такого масштаба могут произойти бескровно? При том, что он говорит: предыдущий переход был очень кровавым. Как он объясняет, что на этот раз все может произойти гладко и от чего это зависит?

Второй вопрос такой. Раньше, как ты говорил, все ехало по каким-то понятным рельсам, классы целиком предъявляли свои интересы. А сейчас люди в смятении, в океане дуют самые разные ветры. Но в предыдущих революциях разве не было смятения, пессимизма, безумных идей? Например, идея мировой революции она умная или безумная? Охватит ли сейчас идея мировой революции весь мир? Эта неясность – особенность нашего времени или просто свойство переходных эпох?

Третий вопрос. Меня удивил твой выпад в сторону неонародников. Что ты имеешь в виду под неонародничеством? У них было разное отношение к борьбе за изменение сознания. Одни не очень ждали культурного вызревания народа, и надо сказать, что стали участниками революции, многое изменившей. Другие, напротив, работали над просвещением крестьян. Это долгая полемика в социализме (и не только в народничестве), что менять сначала - культуру или структуру общества. Но Тоффлер, как ты говорил, считает, что социальные структуры старого мира рушатся и должны быть разрушены. Процесс уже прошел, изменения сознания широких масс мы не дождались. Как быть с твоей уверенностью, что эти перемены бессмысленны, раз предварительно не произошло перехода большинства людей к сознанию третьей волны?

Нельзя ли как-то четко перечислить коротко какие-то сущностные критерии третьей волны в отличии от второй? То есть, что в сущности меняется? Что изменится? Ты назвал только электронные коттеджи, но всегда были новые технологии. Что качественно меняется в организации общества?

Участник семинара:

- Докладчик говорит о смене власти, но что это за смена, что он имеет в виду? Что за форма новой власти, что придет на смену старой власти, чтобы она отвечала новым требованиям общества, кроме того, что новые власти должны спонсировать новые информационные технологии. Это понятно, мы довольно каждый день это слышим. А какова принципиально новая «конституция»?

А. Сизова:

Вы сказали, что революция в сознании прежде всего - это современная революция. Я так понимаю, что речь идет о массовом сознании. Как должен произойти скачок в сознании большинства? На сегодняшний момент люди с подражательным умом рискуют потерять свой человеческий облик. Вот мне интересно почему? Всегда был критический ум, всегда была индивидуальность и всегда была масса, которая шла за лидерами и формировала свою точку зрения, глядя на авторитеты. Почему, что случилось в настоящий момент, что такая модель перестанет работать?

Участник семинара:

- Я хотел спросить, где прежде всего произойдет новая революция в смысле географии? На территории Европы? Какое общество первым выйдет на новый уровень? Можно и религиозный фактор учитывать…

Графов:

- Начну с последних двух вопросов. Понятие нации, географическая привязка к стране теряют смысл в условиях столкновении второй и третьей волны. Можно еще говорить о привязке к цивилизации. В первую очередь это европейская и американская. Китай идет своим путем. Тоффлер говорит, что точно так же неэффективно то, что сейчас происходит в Китае для решения этих проблем, как и то, что происходит в США. То же и об СССР он говорил…

Шубин:

- Ну, я могу добавить, просто в порядке справки. Тоффлер считал, что Перестройка - это победа его идей, потому что бюрократические структуры распадаются, и он воспринял перестройку как распад этих бюрократических структур.

Графов:

- Почему на этот раз революционный процесс может быть гладким? Потому что в основном это процессы духовного характера. Переход может быть кровавым постольку, поскольку сама по себе индустриальная цивилизация достаточно кровава. Она любит кушать людей. Но новая волна меньше всего зависит от этого. Она больше протекает на уровне тонких материй. То есть кровавой она может быть постольку, поскольку индустриальная волна, уходя, может хлопнуть дверью напоследок какой-нибудь бомбой или еще чем-то…

Шубин:

- Она может и задолго до «ухода» сопротивляться. Например, разогнать митинг тоффлерианцев дубинками. Как быть?

Графов:

- Нет. В любом случае кровавость будет характерной чертой уходящей второй волны. Все зависит от того, насколько гибкой будет эта вторая волна по отношению к людям третьей. Люди же третьей волны не особенно кровавы, они работают в другом просто поле, не на уровне человеческих жизней. 

Шубин:

- В связи с этим вопрос. С точки зрения человека второй волны. А может просто всех тоффлерианцев перебить? И все стабилизируется.

Графов:

- Так всех не передушишь.

У человека третьей волны в принципе другие интересы, это не значит, что он просто такой миролюбивый. Просто ему не этого надо. Ему не нужна власть. По большому счету и к вопросу, кстати, сразу о качественных критериях и формы власти вместе с этим. В общем-то Тоффлер здесь во многом совпадает с нашим информациональным мнением. Власть должна меньше влиять на процессы человеческой жизни. Она должна иметь некий четко очерченный круг полномочий и не выходить за него. Центр тяжести полномочий должен находиться на местном уровне ассоциаций тех же самых электронных коттеджей. Тоффлер говорит о том, что демассификация, то, что люди сосредотачиваются на собственных домах, способствует самоуправлению. Это ведет и к конкретным социальным изменениям. Человек будет больше сидеть дома , а не ездить на работу. Хотя не знаю насколько это лучше, чем если б он ездил на работу. Соответственно это сетевая структура с высокой долей ответственности каждого и, следовательно, с пониженным уровнем власти. Поэтому классические революционные способы захвата власти не будут работать потому, что это должно происходить повсеместно на местах. Правда, не очень ясно, как это должно происходить повсеместно на местах, как убедить людей, что это здорово и хорошо.

Участник семинара:

- Вся власть на местах советам?

Графов:

- Да, мечтать хорошо. Но это не наш путь.

Шубин:

- А чем, кстати, он отличается от нашего?

Графов:

- Ну, особенно ни чем не отличается. В теории. Но то, что Ильич сказал и то, что Ильич сделал - это две большие разницы.

Шубин:

Так ведь может и с тоффлерианцами получиться.

Графов:

А я не апологет Тоффлера, и готов его критиковать. Тоффлер считает, что современные информационные технологии позволяют людям с высокой долей вероятности участвовать в процессе, существовать в информационном поле, выступать активно. Но сейчас мы видим, что информационные технологии не особенно помогают реальной демократии. У людей возникает больше возможностей, но информационные технологии также многократно усиливают возможность управления человеческим сознанием и человеком непосредственно на бессознательном уровне. В этом, на мой взгляд, заключается большая опасность. Да, и раньше были технологии управления людьми, но раньше воздействие не было такими комплексным. Мы имеем единую информационную среду, мы имеем возможность трансляции идей, ощущений, чувств, эффекта присутствия и, следовательно, доверия к новостям и т.д.

Участник семинара:

- Новая технология тоталитаризма?

Графов:

- Да. Но и тоталитаризм тоже новый. Ведь у нового общества множество сущностных отличий: уход от концентрации, стандартизации, массового производства. Индивидуальный подход – и к мозгам, и к костюму. Человек сделает снимок, и некая электронная машина будет шить под него. Вот так и во многих других областях. Индивидуальный подход.

А. Сафронова:

- И к управлению государством?

Графов:

- Не вполне. Государство может превратиться в очень узко специализированный орган. А остальное - самоуправление.

Участник семинара:

- В правительство приходят достаточно амбициозные люди, у которых есть стремление к власти, они будут сопротивляться?

Графов:

- Будут. Все зависит от того, насколько они осознают, что им надо в новую эпоху. Естественно, что по определению людям властного мышления нужна власть, и они за не будут цепляться. И заставить их эту власть отдать это,  конечно, сложно. С другой стороны, эти самые люди понимают, что власть в существующем варианте уже начинает проигрывать. Получается некий парадокс, который может привести к проблемам. В первую очередь этот самый парадокс в сознании правящего класса.

Участник семинара:

- Которому не очень хочется делиться.

Графов:

- Да. Но с другой стороны он понимает, что вот что-то надо делать. Мероприятия, которые сейчас проводятся, все эти электронные правительства и прочие постиндустриальные якобы темы в правящих кругах направлены просто на то, чтобы «модернизироваться», перескочить в новую форму, сохранив все старые социальные позиции. Но это невозможно. Поэтому эти инициативы обречены на неудачу.

Для преобразований нужен их субъект. Кто мы? Информалиат, конечно.

Шубин:

- Это нужно отдельно объяснить. У Тоффлера этого нет.

Графов:

- Ну, Тоффлер очень романтично настроен. Ему казалось, что вся эта техника сама воспитает людей. Все они обретут самосознание, в чем я с ним не согласен. В принципе, люди в большинстве своем не понимают, зачем самому заботиться о самом себе? Я и сам этого пока не знаю, честно говоря. А Тоффлер считал, что с этими компьютерами человек сам будет в состоянии участвовать в решении судеб мира. Он радостно примется участвовать рулить на всех уровнях. Вот эти самые «мы», это некие люди третьей волны, которые у него несколько идеализированы. Несмотря на то, что он старается подчеркнуть, что он не утопию, а практопию пишет, этот момент несколько идеализирован.

Шубин:

- Ну, хорошо. А с твоей личной точки зрения третья волна наступит или она наступает вообще? Есть ли вообще этот феномен, или Тоффлер войдет в историю просто как Томас Мор?

Графов:

- Феномен безусловно есть. Просто он развивается совсем не гладко и, главное, совсем не повсеместно. Мы имеем уже массу качественных изменений, но это все точки. Это точки, как на земном шаре, так и в обществе. Это не так, что разом люди изменили свое сознание, есть единицы, которые пытаются что-то сделать. Пытаются что-то понять, что вообще происходит. Пока эти единицы серьезно изменить ситуацию не могут. Они могут только собираться и говорить.

Шубин:

- То есть в субъект это пока не сложилось?

Графов:

- В действующий субъект это не сложилось. Потому что, во-первых, это не собрано еще все, мы не осознали еще своих интересов классовых. А во-вторых, это явление просто малочисленно по сравнению с другими слоями.

Участник семинара:

- Акция с ведерками синими на машинах является ли новой формой протеста?

Графов:

- Да, является. Это важно. Автомобилисты - народ достаточно подрывной, они способны на протест против правил системы. Я еще могу вспомнить всякие монстрации, конечно, хотя это полностью уже абсурдистская вещь. Но при этом они тоже близки к тому, о чем я говорю, хотя у монстрации нет запроса политического. А у ведерок есть явный протест против правящего класса. Другой вопрос, а кто основной движитель движения автомобилистов в социальном отношении? Это мелкочастники. Это те, у кого есть хоть что-то. Ну, то есть это средний класс. Им есть за что бороться, они более страдают, чем люди без машины, от государственной машины.

Шубин:

- С другой стороны, у бедноты есть свои поводы возмущаться. Ну, например: рост цен на ЖКХ, исходящий от правящего класса, вызывает возмущение людей наиболее бедных, для которых это серьезный удар по бюджету. Но они с ведерками не бегают. Интересно, что средний класс придумывает ведерки, автопробеги, издевательство над ментами. То есть средний класс больше применяет эти протоинформальные средства, связанные с творчеством. Не просто выйти на митинг, сделать растяжку «Долой новые цены на ЖКХ!», «Долой Лужкова!», ну, в крайнем случае, «Лужкова на мыло!», а вот придумки какие-то исходят из среднего класса в этом, можно сказать, новизна. Раньше те, кто боролись за собственность, например, крестьяне, шли и жгли усадьбы. Такой «творческий метод» был раньше. Сейчас придумывают что-то новенькое, мигалки пародируют, какие-то веселые издевательские средства. Что-то меняется в смысле метода.

Графов:

- Безусловно. Этот творческий подход к методу – возможный признак протоинформалов, они тоже такие вот изобретательные креативщики.

Шубин:

Теперь мы с чистой совестью можем передать слово следующему докладчику.

А. Сафронова:

От Тоффлера переходим к Бодрийяру. У него несколько иное видение изменений, происходящих в обществе. Бодрийяр пишет о том, что со времен эпохи Возрождения последовательно изменились три порядка симулякров (копии, функциональные аналоги, и собственно симулякры как копии несуществующих оригиналов). Первый порядок – Подделка -  составляет господствующий тип классической эпохи от Возрождения до промышленной революции. Производство составляет господствующий тип промышленной эпохи.  Симуляция - это уже непосредственно наше время, господствующий тип нынешней фазы, регулируемой кодом.  

Для того, чтобы вообще понять суть его теории, нужно обратить внимание на его некоторые методологические  изыски. Во-первых, он использует лингвистический анализ в своих построениях, а именно структурализм Соссюра. Во-вторых, теорию Мосса об обратимости дара,  которая рождает власть. (Если ты кому-то что-то даришь, это рождает зависимость). Бодрийяр накладывает лингвистический соссюровский концепт взаимоотношения «означающего-означаемого»  на политэкономический пласт, связанный с марксистской традицией. Симулякр первого порядка действует на основе естественного закона ценности, второго порядка – на основе рыночного закона стоимости, где «означаемое» соотносится  с потребительной стоимостью, симулякр третьего порядка – на основе структурного закона ценности.

Поясню более конкретно. Подделка рождается, когда феодальный стройначинает размываться буржуазным и возникает соревнование в знаках отличия. В предыдущей фазе развития цивилизации знаки имели четкую кастовую привязку. Если ты имеешь определенный статус, то соответственно имеешь право носить особую одежду. С появлением буржуазного порядка буржуазия стала подстраиваться под ранее значимые статусные установки. У тебя нет происхождения, но ты все равно можешь быть аристократом, как бы подделывая аристократические модели поведения.

На второй стадии происходит отделение знака от статуса и образуется связь его с рынком. Знаки начинают производиться в огромных масштабах. Серийность – ключевая черта данной эпохи. Отношение между ними – это уже не отношение оригинала и подделки, а эквивалентность, неотличимость. Модель распределения богатств или же наделения ими резко изменяется. Ценность становится производимой. А ее опорой становится труд, законом – всеобщая эквивалентность любых видов труда. С этого момента ценность (стоимость) приписывается определенным рациональным операциям человеческого труда. Природный закон ценности уступает место рыночному закону стоимости.

На третьем этапе – знак отрывается от означаемого и начинает «обращаться» самостоятельно. Это уже не подделка оригинала, как в симулякрах первого порядка, но и не чистая серийность, как в симулякрах второго порядка. Теперь все формы выводятся из моделей путем модулирования отличий. Происходит полная «эмансипация» знака. Он окончательно избавляется «архаической» обязанности нечто обозначать, кладя конец детерминированности означающего означаемым. На уровне производства это выражается в плавающих курсах валют и знаков, зыбкости целевых установок производства, зыбкости самого труда. Уничтожение всякой целевой установки производства позволяет ему функционировать как код, а денежному знаку - пуститься, например, в ничем не ограниченные спекуляции, без всякой привязки к производственным реальностям и даже к золотому эталону. Как пишет Бодрийяр, «ничего подобного Соссюр или Маркс даже не предчувствовали; они еще жили в золотом веке диалектики знака и реальности, который был одновременно «классическим» периодом капитала и стоимости, ныне их диалектика распалась, а реальность погибла под действием фантастической автономизации ценности». Переход к третьему порядку Бодрийяр называет структурной революцией ценности. И мне кажется, именно о ней мы можем говорить как о межформационном переходе, возможно как об одном из актов революционного перехода к Третьей волне, если соотносить Бодрийяра с Тоффлером.

Развивая тему Революции у Бодрийяра, следует обратить на такой важный момент. Каждый новый порядок отделяется от предыдущего революцией – это и есть подлинные революции, по мнению Бодрийяра. Что же касается классического марксистского понятия революции, в эпоху третьего порядка оно полностью девальвируется. Он считает, что сегодня и труд, и власть, и революция должны быть переосмыслены наоборот: труд не является эксплуатацией, а даруется капиталом (здесь мы вспоминаем его обращению к теории дара-отдаривания Мосса), зарплату не завоевывают, а получают в дар, служит она не для покупки рабочей силы, а для искупления власти капитал. Дар, от которого невозможно отдариться, - вот на чем держится власть по логике символического обмена. Победить систему прямой диалектической революцией ее экономического и политического базиса невозможно. Она контролирует смыслообмен, и тем контролирует своих противников. Отсюда – невозможность прежних революций, так как революционеры включены в систему старых смыслов. Все, что создает противоречия, лишь выворачивает систему наизнанку и дает ей новый толчок для движения, подобного ленте Мёбиуса. Единственным выходом оказывается бросить против системы сам же ее принцип власти: невозможность ответа и возражения.

Система растворяется, разжижается, когда ей бросают символический вызов, на который она вынуждена ответить. Восстановление символического обмена не под контролем системы грозит ей гибелью. Бодрийяр приводит шокирующий пример с террористами. Когда они захватывают заложников, игра строится вокруг невозможности вообще никаких сделок. То есть никаких обменов, расчетов быть не может потому, что ставка террористов в этой игре  их собственная смерть. Но это не просто смерть, а символическая смерть, смерть наполненная идеями. И система не может ничем ответить на это, кроме уничтожения террористов и части заложников. И получается, что системе нечего ответить террористам, кроме принятия их правил игры. По закону символического обмена откликом на смерть может стать только смерть. И в данном случае так и происходит – система поставлена перед необходимостью совершить самоубийство в ответ, что она явным образом и делает в форме растерянности и слабости. Она как бы разжижается, общество также застывает в растерянности, такая неопределенная ситуация. Ни я, ни Бодрияр не призываем к таким практикам – это лишь символический пример, вызывающий (точнее, вызывавший, когда это писал Бодрияр) растерянность власти. Сходным образом произошла и неожиданная деструктуризации власти в 1968 году, не оттого, что власть стала слабее, а просто в силу символического сдвига, который осуществили своей нелогичной практикой студенты – «Вся власть воображению!», «Будьте реалистами, требуйте невозможного!» и т.д.

 Шубин:

- Но с другой стороны, эти ситуации всегда разрешались. Власть привыкла справляться с такими ситуациями.

Сафронова:

- Все зависит от масштаба этого символического укалывания. Я не говорю о том, что я полностью согласна с Бодрияром в этом плане. С этой точки зрения интересны усилия современных политических активистов, они наталкиваются на какую-то стену непробиваемую. Они должны найти нетипичный ответ, выйти из замкнутого круга логики системы.  

Шубин:

- Но любая революция - это игра не по правилам системы. Предыдущие революции были игрой не по правилам системы, почему же тогда Бодрийяр дерзнул сказать, что революции в прежнем смысле слова невозможны, а вызов могут бросить только кучка самоубийц?

Сафронова:

- С наступлением этой третьей эпохи капитал из базиса проник также и в настройку одновременно. Противоречий прошлого больше не существует. Поскольку теперь система детерминируется кодом, тотальной взаимоподстановочностью элементов в рамках целого, она становится более гибкой и прочной. Сегодня мы видим, как даже самые благие и правильные с точки зрения борьбы за справедливость действия оппозиционеров, как бы перевариваются, абсорбируются системой, она изворачивается, и предстает перед нами уже вроде бы с новым лицом, но качественно в сути своей ничем не отличаясь.

Шубин:

- А что, раньше надстройка не была капиталистической? Ну ладно - а Бодрияр не видит лазейки как можно из этого выйти?

Сафронова:

- Он вообще конструктивного идеала не предлагает, в принципе. По моим ощущениям он в некоей растерянности находится. Он выдвигает абстрактную идею символического вызова. Пути альтернативной политики – это пути символической эффективности.

Участник семинара:

- Бодрияр, если я не ошибаюсь, приводит в пример племена, которые обменивались дарами друг с другом, ценность которых определял критерий знака. Если есть некоторое сообщество, некий «бойцовский клуб», который разрушает именно эти символические ценности, это может подорвать систему. Правда, разрушение тоже полностью невозможно, потому что массовое сознание само по себе поддерживает систему ценностей капиталистического режима. То есть при уничтожении каких-то баз, библиотек, культурного центра это все остается в мозгах людей. Так что разрушение символов не ведет к революции, изменения должны быть внутренними. Пока «бойцовский клуб» со своей системой сигналов не вовлек в свой состав миллионы людей, ничего не получится.

Шубин:

Если больше вопросов и комментариев нет, перейдем к следующему сообщению, которое продемонстрирует нам пример транзита, избежавшего революцию. А это важно, чтобы понять: является ли революционный переход на определенном этапе неизбежным.

Речь пойдет о развитии Испании после диктатуры Франко. Это не вылилось ни в гражданскую войну, ни в то, что мы привыкли считать революцией. Все прошло как-то по грани, многие даже считали, что революция произойдет – ведь в Португалии в аналогичной ситуации практически в то же время аналогичный режим был свергнут именно революцией, и она развилась в глубокую революцию. А в Испании – нет. Интересно, что в очень похожих обстоятельствах можно развиваться с революцией, а можно и без.

Е. Мигей:

- Официально тема моего доклада называется «Испанский транзит», то есть переход от авторитаризма к демократическому управлению. Я считаю целесообразным сделать экскурс во времена Франко, буквально пару слов. Важно понять, почему вдруг люди отказались от его власти, от сохранения этого типа правления и пришли к демократии в современном европейском понимании слова. После гражданской войны 1936-1939 гг. страна разделилась на побежденных и победителей. Первоначально диктатура Франко, уничтожавшая остатки республиканской демократии и социальной революции, строилась по типу корпоративизма, который был взят у фашистов, у Муссолини. Отличием от чистого фашизма была опора на католическую церковь. Происходили политические казни, сначала массовые, потом выборочные. В заключении оказалось 2 миллиона республиканцев с учетом того, что там было 25 миллионов населения. Таким образом, действительно его режим подтверждался репрессиями, казнями и корпоративизмом. В период диктатуры происходили волнения. Но важнейшим фактором стало «испанское экономическое чудо» - высокие темпы роста. Это было связано как с дешевизной рабочей силы и притоком западного капитала, так и с частичной либерализацией, с отказом от фашистской модели после Второй мировой войны в пользу обычного авторитаризма.

«Каудильо» Франко создал жестко централизованное, авторитарное государство, в котором лично он был центральным звеном. Как показали последующие события, без диктатора, авторитет которого был непререкаем, долгие годы тщательно создававшаяся им государственная конструкция быстро развалилась как «карточный домик».

В постфранкистский период движение в пользу демократического преобразования испанского общества приобрело поистине массовый характер. Вместе с тем политический процесс в Испании, в отличие от соседней Португалии, где в апреле 1974 г. произошла знаменитая «революция гвоздик», на всем протяжении «переходного периода» оставался вполне контролируем и только лишь однажды - в феврале 1981 г. - страна по-настоящему вздрогнула, когда ультраправые военные предприняли дерзкую попытку совершить в стране государственный переворот и тем самым вновь остановить «ход часов истории».

Об эволюционном характере политического процесса в Испании свидетельствует то, что главой первого постфранкистского правительства остался умеренный представитель так называемого «бункера» (так величали наиболее твердолобых приспешников Франко) К.Ариас Наварро, занявший этот пост еще при каудильо. Но уже 1 июля 1976 г. король Хуан Карлос отправил его в отставку, поручив формирование кабинета генеральному секретарю единственной в ту пору официально разрешенной партии «Национальное движение» 44-летнему адвокату Адольфо Суаресу Гонсалесу.

Наряду с королем Хуаном Карлосом этого человека можно смело отнести к главным архитекторам «мирного перехода» от диктатуры к демократии в Испании. А.Суарес и возглавлявшееся им правительство действовали последовательно и весьма решительно. В июле 1976 г. и в марте 1977 г. была проведена политическая амнистия, в результате которой в Испании более не осталось политзаключенных, в апреле 1977 г. было распущено «Национальное движение» - символ авторитарной власти, а в июле того же года его участь разделили карманные «вертикальные» синдикаты. Соответственно в феврале и апреле 1977 г. были легализованы основные силы антифранкистской оппозиции - Испанская социалистическая рабочая партия (ИСРП) и Коммунистическая партия Испании (КПИ). Примечательно, что их лидеры - Ф.Гонсалес и С.Каррильо, вернувшиеся из эмиграции за несколько месяцев до этого, формально оставаясь вне закона, сразу включились в политическую жизнь страны. Правда, весьма комичная история произошла с Каррильо, который после нелегального въезда в Испанию в целях конспирации носил весьма экстравагантный парик и в таком виде в декабре 1976 г. на несколько дней был задержан полицией.

В сентябре 1976 г. правительство А.Суареса разработало проект закона о политической реформе, который в декабре того же года, после его утверждения еще однопалатными франкистского образа кортесами, был вынесен на общенациональной референдум. Испанцы в целом с энтузиазмом поддержали законопроект, в пользу которого проголосовало 94,2% из принявших участие в плебисците, против - только 2,6%. Высокой была и активность избирателей - свою волю выразило более 77% внесенных в списки для голосования испанских граждан.

Проведение общенационального референдума на начальном этапе реформы, безусловно, является одним из важнейших элементов испанского опыта трансформирования общества. Разработав реформаторскую программу, испанское руководство прежде всего вынесло ее на утверждение граждан страны, поскольку то, что им планировалось предпринять, затрагивало интересы каждого жителя государства. Тем самым с самого начала была обеспечена полная легитимность процесса перестройки политической системы Испании.

Принятие закона о политической реформе, легализация оппозиционных франкизму партий, а также создание новых политических образований позволили провести первые демократические выборы в Испании на новом витке ее истории, которые состоялись 15 июня 1977 г. Победу на них одержала избирательная коалиция Союз демократического центра (СДЦ), объединившая в своих рядах как выходцев из франкистского истеблишмента, решивших приобщиться к новым политическим реалиям в стране, так и представителей антифранкистских сил центристской направленности. За СДЦ было подано около 35% голосов избирателей. Вторую и третью строки в рейтинге популярности заняли левые антифранкистские партии - ИСРП (29,2% голосов) и КПИ (9,2%), что подтвердило репутацию Испании как страны с традиционно обширным левым электоратом. Только на четвертой позиции смог утвердиться «Народный альянс» (8,3%), в котором сгруппировались испанские консерваторы.

Главный «застрельщик» реформ А.Суарес, конечно, был несколько удручен итогами голосования, поскольку достаточно успешный ход реформ как будто позволял ему и его коалиции рассчитывать на большую поддержку избирателей. Недаром же он неоднократно говорил в ту пору, что СДЦ пробудет у власти не один десяток лет.

Однако, правильно понимая правила демократической игры, испанские реформаторы - и в этом их бесспорная заслуга - сумели адекватно оценить сложившуюся в стране ситуацию фактического двоевластия. Отдавая себе отчет в том, что без содействия левых партий СДЦ в одиночку будет сложно успешно завершить процесс демократизации, А.Суарес выдвинул идею достижения «национального консенсуса».

Речь не шла о том, чтобы политические партии и группировки, придерживавшиеся зачастую противоположных позиций, изменили своим убеждениям. Каждый оставался при своем мнении, но достигалась договоренность об общем понимании характера и цели процесса реформ, обговаривались правила поведения в течение «транзитного» периода.

Итогом напряженных консультаций между правительством и всеми представленными в Генеральных кортесах политическими силами стало подписание в октябре 1977 г. так называемого «Пакта Монклоа» (по названию резиденции правительства Испании в Мадриде). В нем предусматривалось принятие целой серии политических и экономических мер, необходимых для обеспечения мирного «транзитного» перехода к демократии. В числе таких мер выделим установление парламентского контроля над средствами массовой информации, реорганизацию сил правопорядка, введение упрощенной процедуры для проведения собраний и демонстраций, осуществление налоговой реформы, разработку устава государственных предприятий, демократизацию системы социального обеспечения и сферы образования и т.п.

Подписание «Пакта Монклоа» явилось свидетельством высокой степени ответственности ведущих политических сил Испании, их практической готовности пойти на разумный компромисс во имя будущего своей страны. Достижение «национального консенсуса» также является ключевым элементом испанского опыта осуществления реформ.

Стабилизировав обстановку в стране, «отцы» испанской перестройки сделали следующий шаг. Началась углубленная работа над новым Основным законом страны, которая продолжалась в общей сложности 15 месяцев. Прежде всего, Конгрессом депутатов (нижняя палата) Генеральных кортесов Испании была образована специальная конституционная комиссия, в состав которой вошли представители всех парламентских политических партий. Пять месяцев ушло на выработку предварительного проекта Конституции, который после его представления в Генеральные кортесы был опубликован в парламентском «Официальном бюллетене». Поступившие после его изучения испанской общественностью, политическими и иными организациями поправки и замечания к проекту были рассмотрены и учтены комиссией, которая, доработав проект, уже в окончательном виде представила его на одобрение Конгресса депутатов.

После этого проект поступил в верхнюю палату парламента - Сенат, который также внес в текст ряд существенных изменений.

В целях преодоления возникших разногласий между двумя палатами Генеральных кортесов была создана смешанная согласительная комиссия. После завершения ее работы консолидированный текст Конституции был утвержден на совместном заседании Конгресса депутатов и Сената и вынесен на общенациональный референдум.

6 декабря 1978 г. абсолютное большинство испанцев, имеющих право голоса, поддержало проект нового Основного закона страны (87,8% от числа голосовавших и 58,9% от общего количества испанских избирателей).

Хрестоматийно отточенный порядок выработки и утверждения новой Конституции Испании, позволивший в разумных пределах учесть позиции и мнения различных политических сил страны, является еще одним солидным элементом испанского опыта реформы. Важно в этой связи подчеркнуть, что как «партия власти» в переходной Испании, так и оппозиция стремились действовать максимально осмотрительно, конструктивно, неконфронтационно, с тем, чтобы сделать Основной закон приемлемым для самого широкого спектра политических и общественных сил страны, превратить его в прочную юридическую опору нового демократического испанского государства. И эта цель была достигнута. Двадцатилетняя проверка на прочность испанской Конституции подтверждает, что в сложных условиях «переходного периода» Основной закон был «выписан» исключительно добротно и квалифицированно, оставаясь до сих пор одним из лучших образцов «конституционного творчества» в западноевропейской законодательной практике.

Конституция сняла многие проблемы, из-за которых люди убивали друг друга во время гражданской войны. Так, в Конституции Испании зафиксирован ряд важных положений, касающихся государственного регулирования экономики. В ней признается «свобода предпринимательства в рамках рыночного хозяйства», но одновременно подчеркивается, что «публичные власти гарантируют и охраняют ее осуществление в соответствии с общими экономическими требованиями, включая необходимость планирования» (ст. 38). «Государство, - говорится в ст. 131, - посредством издания закона может планировать общую экономическую деятельность в целях удовлетворения коллективных нужд для обеспечения равномерного и гармоничного развития районов и отраслей и стимулирования роста доходов и богатства, а также его наиболее справедливого распределения».

Конституция (ст. 2) подтверждала единство и целостность испанского государства, испанской нации. В то же время она констатировала, что в рамках национального целого существуют национальности и регионы, имеющие право на автономию. С учетом остроты проблемы и необходимости сведения к минимуму могущих возникнуть противоречий, в Конституции не было дано точного определения нации, национальности и региона. Оставался открытым и вопрос об объеме прав региональной автономии. Вместе с тем указывалось, что каждая автономия сама разрабатывает статус, в котором определяется объем ее полномочий, с единственной оговоркой - не наносить ущерба интересам партнеров. Распределение полномочий между Центром и автономией достигается на основе взаимного согласования, а в случае разногласий подлежит арбитражу в Конституционном суде.

Переход к новому статусу стал возможен двояким путем, что предполагало различные исходные уровни компетенции автономных правительств. Каталония, Страна Басков и Галисия сразу получили максимальный объем полномочий (ст. 151). Для остальных исторических областей он был ограничен ст. 143, однако оставалась возможность ее обойти путем референдума в случае, если за максимальный объем прерогатив местной власти выскажется большинство населения каждой из провинций, составляющих данный регион. Таким путем пошла Андалусия, которая добилась равного положения с тремя национальными областями. Для регионов, «автономизировавшихся» согласно ст. 143, Конституция оставила открытой возможность расширения властных полномочий через пять лет.

Впервые в истории страны «государство автономий» строилось снизу, на основе волеизъявления граждан. Юридические процедуры позволяли учесть многообразие исходных ситуаций и давали каждому региону возможность сохранить свою институциональную и культурную самобытность. Гибкий механизм согласования полномочий Центра и регионов был избран как средство перевода региональной проблемы, потенциально взрывоопасной, из политического русла в сугубо «техническое». Результатом компромисса было подписание в 1979-1983 гг. 17 региональных соглашений, создавших, по выражению испанского политолога Соле Тура, систему «президентских республик в рамках монархии».

Становление новой системы сопровождалось многочисленными спорами и конфликтами между Центром и местными властями, однако они сошли на нет к 1992 г., когда между двумя ведущими политическими силами страны - пришедшей к власти Испанской социалистической рабочей партией (ИСРП) и оппозиционной Народной партией - был подписан Пакт об автономии. Страна приняла предложенные ИСРП принципы регионального самоуправления и межрегиональной солидарности как основу нового правопорядка.

Одновременно с автономией исторических областей были признаны права иных уровней местной власти - провинциального (в Испании 50 провинций) и муниципального. В отличие от прежнего законодательства, которое поддерживало строгое единообразие этих региональных единиц и жестко подчиняло их деятельность центральной администрации, в Конституции 1978 г. круг полномочий данных уровней власти был определен лишь в самой общей форме, что позволяло обойти или снять противоборство на местах, оставив наиболее острые вопросы «на потом».

Хотя новая система управления была и остается юридически незавершенной и противоречивой, она тем не менее оказалась достаточно эффективной, способной разряжать конфликтные ситуации и попутно решать довольно широкий круг местных хозяйственных задач. По мнению экспертов, изначально заложенный в этой системе компромисс придал ей жизнеспособность.

Единственным действительно трудным вопросом оказалась проблема баскского терроризма, однако требования полной независимости региона встречают все меньшую поддержку его населения, отдающего предпочтение реальной автономии на основе демократического процесса.

Включение в Основной закон Испании «социальных» положений, разумеется, явилось не в последнюю очередь следствием активной борьбы значительной части испанского общества за свои права и свободы. Содействовал этому и общий политический подъем, который переживала Испания, освободившись от оков франкизма. В то же время следует подчеркнуть, что действующая Конституция Испании была принята в тот период, когда у власти в стране находилось правительство, образованное Союзом демократического центра, которое даже при необузданной фантазии трудно заподозрить в приверженности левым идеям. Это, как представляется, свидетельствует о том, что заложенное в Основном законе Испании стремление найти разумный баланс между частнособственническим интересом и потребностями общества связано не только и не столько с политическими факторами (напомним, что Испанская социалистическая рабочая партия - носительница социал-демократических идей, придет к власти только в октябре 1982 г., то есть через четыре года после вступления в силу Конституции страны), - а обусловлено прежде всего осознанием большинством общества, в том числе и значительной частью политической элиты центристской и правоцентристской направленности, необходимости поиска в условиях современного мира оптимального сочетания общественных и частных интересов.

Преобразования в Испании не требовали кардинальной перестройки экономической сферы, связанной с переделом собственности, что объективно несколько упрощало их проведение. Задача испанских реформаторов заключалась прежде всего в том, чтобы окончательно преодолеть последствия политики «автаркии», проводившейся Франко не один десяток лет, осовременить и модернизировать экономику страны, подключить Испанию к процессу западноевропейской интеграции, развивавшемуся в рамках ЕС. Это потребовало принятия срочных, зачастую непопулярных мер в целях достижения экономической стабилизации. При этом необходимо выделить то, что антикризисная программа, нашедшая отражение в экономической части упомянутого выше «Пакта Монклоа», была согласована правительством с оппозиционными партиями и ведущими проф объединениями, что обеспечило ей необходимую поддержку в обществе.

Благодаря достигнутому между правительством и оппозицией взаимопониманию, испанская экономика достаточно быстро встала на ноги, причем решение задачи сокращения инфляции и дефицита платежного баланса было достигнуто, по сути, при сохранении уровня жизни среднестатистического испанца. «Отцы» испанской реформы не забывали о том, что без обеспечения высокого уровня платежеспособности населения нереально рассчитывать на скорое оживление экономики, быстрый рост производства. Во многом вследствие того, что в конце 70-х годов испанскому правительству удалось избежать резкого снижения уровня доходов и общего благосостояния основной массы испанских граждан, был существенно сокращен период выздоравливания национальной экономики, заложена основа для ее последующего подъема. В результате в 80-е годы Испания сделала ощутимый рывок в своем экономическом развитии, а для населения страны они стали периодом реального потребительского бума.

Подведем краткий итог. Процесс реформ в Испании не всегда и не во всем шел гладко. Были в нем и подъемы, и спады, и критические точки. Нельзя сказать, что все меры правительства нравились рядовым испанцам, оппозиции, профсоюзам, что народ тихо и мирно все это время сидел дома у экранов телевизоров. Но выделим главное: «отцы» испанской перестройки хорошо знали, чего они хотят, куда идут, должным образом информировали об этом общественность. Реформы были глубоко и всесторонне спланированы и проработаны, согласованы с ведущими политическими силами страны, что обеспечило их сравнительно гладкую, без глубокого травмирования основной части испанского общества реализацию.

В результате же страна обрела современный вид, полностью преодолела последствия сорокалетней франкистской диктатуры, заняла достойное ей место в мировом сообществе. Без сбоев функционирует политическая система, позволяющая спокойно проводить «смену власти» в стране в соответствии с результатами волеизъявления испанских граждан. Напомним, что в 1982 г. центристов во Дворце Монклоа сменили социалисты, которым в 1996 г. пришлось уступить свое место кабинету консерваторов, образованному Народной партией. И, пожалуй, главное. От реформы - и в политическом, и в экономическом плане - выиграло все испанское общество, а не какая-то его часть.

Таким образом, еще одну принципиально значимую составляющую испанского опыта можно выразить в следующей формуле: цена реформы не должна быть чрезмерно высокой для рядового гражданина. Испанские реформаторы постоянно помнили о том, что минимизация для общества эвентуальных издержек реформы является для них - реформаторов - задачей номер один. Результатом такой весьма дальновидной политики стало то, что значительно окреп и консолидировался средний класс испанского общества, благосостояние которого обеспечивает общую стабильность и развитие государства.

Чем отличается перестройка в России и в Испании? Качественно другая форма тоталитаризма. В Испании не покушались на первичные социальные первоосновы и собственность, для них фундамент помощи – католическая церковь. Необходимо отличать понятие «западный социализм»: развитие механизмов социальной защищенности человека, рыночная экономика. Именно поэтому было невозможным перенять опыт испанского транзита на российскую почву. Фелипе Гонсалес ответил Горбачеву, что «не надо, не копируйте нас, ничего у вас не получится. Вы из другого теста». Невозможно привить испанский миндаль на русскую яблоню.

Шубин:

Революции в Испании в 70-е гг. не случилось потому, что ни какого формационного перехода не получилось. Это эффект, подобный оранжевой революции – революция не нужна, но либо целы формы отжившей формации, которые рушатся сами собой, либо вообще нет межформационных задач. В Испании и так давно был капитализм европейского типа, Запад заставил франкистов отказаться от франкизма еще при жизни Франко. Все наше обсуждение зиждется на понимании, что революция - это межформационный переход. Волны, симулякры, которые Саша определяла через те же волны. Слово «волна» имеет некоторый недостаток. Формация, на мой взгляд, лучше. Хотя тоже имеет свои недостатки. «Волна» - это переход. Она поднима-а-а-ется, она что-то смывает, сбивает, потом опускается. У «формации» совершенно другой образ. Это – некое качество, которое мы можем выделить. В этом важное познавательное значение термина Маркса. Хотя, разумеется, в ней есть и черты волны. Формация - статика, что-то состоявшееся. Мы можем исследовать ее качество. «Волна» - динамика, внутренняя драматургия формации, пересечение формаций.

В марксистской модели считалось, что революция «перетаскивает» общество из одной формации в другую. Отсюда красивый образ – революция это локомотив истории. Сзади цепляется вагон, и локомотив тащит его в следующую формацию. Но попытки определить, когда кончается одна формация и начинается другая, создают проблемы для этого образа.

Первая буржуазная революция во Франции началась в 1789 году. Последний режим, против которого была направлена буржуазная революция, рухнул в 1870 году. Это 80 лет. Приличное время. А «чистый капитализм» после этого - где-то до Народного фронта 1936 года (с точки зрения марксизма Франция уже готова к постановке социалистических задач). Дальше страна уже живет в условиях регулируемой экономики, социального государства и не свободного рынка, а государственно-монополистического капитализма. Сколько получается? 66 лет. Переход получается больше, чем сама статика. Капитализм существует как формация, как статика, очень недолго. Получается какая-то сплошная эволюция, волна за волной. Капитализм рождается раньше Великой французской революции, революции сопровождают его историю. Получается, что революции рассыпаны по всей истории формации. Значит, у них какая-то другая задача, а не перетаскивание из формации в формацию. Более того, некоторые революции успевают даже отбросить экономику назад.

Если мы посмотрим на ситуацию с помощью более объективизированных инструментов теории индустриальной модернизации – проблема границ формации и функции революций все равно не решается. Традиционное общество переходит к индустриальному. Когда возникает собственно индустриальное общество, когда закончен переход? Когда большинство населения начинает жить в городах. Франция - вторая половина XIX века, Англия – середина XIX века, Россия – середина XX в. В среднем по Европе - это конец XIX - начало XX веков. А переход? А он начался в XIV-XIV веках. Переход больше, чем статика. Таким образом, формация как нечто «чистое» - это вообще исключение. Реально существует в основном динамика и многосекторность. Зрелая форма традиционного общества - это высокое средневековье. После этого сразу начинается длительный переход, занимающий огромный промежуток времени, когда постепенно вырастают элементы индустриальных капиталистических отношений. Затем может быть короткая статика, некое равновесие и начинается новый переход. Передохнули - и новый переход.

Революция не может считаться локомотивом этого движения – ведь она появляется на арене время от времени, а движение происходит, и иногда довольно быстро – все время. Тогда, может быть, революция – это напротив, катастрофический сбой, отклонение от прогресса, стихийное бедствие? Но, как легко заметить, отставание стран в развитии, его замедление происходит без всяких революций. Китай в XVIII – первой половине XIX вв. не знал революций и столкнулся с критическим отставанием от Запада. С отставанием, которого не ощущал при первых встречах с «западными варварами».

Если мы под революцией понимаем преобразование всех форм социального, индивидуального и индустриального бытия, то эта «волна» начинается с XVI века, с реформации либо несколько раньше. Возникают новые формы мысли, национальное сознание, бюрократическое государство, мануфактуры. Индустриальные системы складываются и начинают расползаться, ломать традиционное общество. И кончается это в Европе с концом революционных волн XIX века и первой мировой войной.

Есть революция все это время или нет? Переход гигантский по срокам, назвать его революцией – язык не поворачивается. Тогда у нас вся история - это перманентная революция. Значит – революция – это не сам качественный переход от одного общества к другому. Это что-то другое.

Чтобы понять явление, нужно взять вещи, которые принято называть революциями, и посмотреть, что это такое. Великая французская революция, 1848 год, великая российская революция 1917 года и русская революция 1905 года.

Может быть, начать имеет смысл уже с Реформации. Эти драматические события, где социальное творчество перемешано с насилием, начали люди, похожие на информалов. Мартин Лютер, когда приколотил эти тезисы, духовный человек, человек третьей эпохи - креативный, хотел поспорить, подискутировать… Он погрузил это творчество в заскорузлую, перенапряженную социальную среду, и в этот момент были предопределены волны крови. Но эти потоки и без Лютера бы пролились. Как-то иначе и возможно с меньшей результативностью. Такова эпоха модерна – элитарная и обезумевшая от социальных проблем. Массы хотят вырваться из этого переходного состояния. Массы не виноваты, они хотят как лучше, они хотят, как это получилось во время революции в Португалии в 70-е гг. XX в. - с минимальной стрельбой. Революция вовсе не обязательно несет кровопролитие, и кровопролитие происходит даже во вполне статичные периоды – посмотрите нынешнюю уголовную хронику. Властная элита сопротивляется переменам и революционным массам – она разделяет с ними ответственность за разрушения. Более того – именно элита вызывает революционный кризис, не желая решать назревшие общества проблемы, потому что для этого нужно поступиться своими правами и привилегиями, принципами формирования самой элиты. Элита воздвигает на пути общества стену, по которой в условиях растущего социального давления «размазывает» людей.

Есть замечательный фильм про Плуто Нэша, у которого есть робот-охранник. В конце фильма роботу говорят: знаешь, робот, ты в качестве охранника уже не годишься. Реакция робота: я должен демонтировать себя? На это добрый Плуто отвечает, что не нужно - я назначаю тебя на другую должность. Хэппи энд. Правящая каста не говорит обществу: «я должен демонтировать себя». В ней начинается конфликт. Одна половинка мозга говорит, что надо демонтировать себя, но при этом эта прогрессивная часть элиты блюдет свой интерес, ищет креативщиков, которые найдут путь для части элиты в лоно будущей правящей касты. Вторая часть (и она сначала преобладает) отвечает: нет, рано, нельзя. После нас хоть потоп или давайте провозгласим «электронное правительство», чтобы все думали, что мы уже «модернизировались». Но давление в системе растет, людей продолжает «размазывать по стене», и творческая элита – немногочисленная, но в этих условиях очень важная – формирует образ пост-революционного общества.

Власть начинает просто с того, что человека с такими опасными креативными идеями, как у Лютера, нужно обязательно сжечь на костре, и по этому поводу Лютера вызывают в Вормс, а он не едет. А он начинает играть с другой частью элиты, которая хочет взять его под крыло, потому, что она ценит новое, хочет «поиграться в нано» и сделать «электронное правительство» (ой, это я отвлекся), хотя и не знает, что это и подорвет ее позиции через какое-то время. То есть элита раскалывается. Но это – еще не революция. Революция начинается тогда, когда раскалывается весь социум «по вертикали», когда часть элиты в союзе с частью масс ломает существующую систему принятия решений и начинает менять сами основы общества, его системообразующие черты, менять как раз то качество, которое и позволяет нам говорить о наличии формаций. О революции можно говорить тогда, когда существующая легитимность взламывается, и разворачивается общенациональная социальная конфронтация, устанавливающая новые правила игры в этом обществе. Вот когда новые правила, новые принципы установятся – и революция закончится. Если ее конечно не подавят. Хотя редко бывает, чтобы революция была подавлена полностью, без последствий. Иногда революция пробивает «стену», иногда в стене образуется «трещина», и даже победившей реакции приходится затем проводить реформы, демонтируя пробитую стену (как в Европе после 1848 года).

Революция разрушает социальную стену, которую правящая каста воздвигла на пути развития общества. Революция - это не локомотив истории. Революция - это таран истории.

Бывает и так, что вы ударились, частично проломили стену, но не полностью, а потенциал движения на этом погас. И вот это, пожалуй, Перестройка. Рухнула не столько стена, сколько симулякр. Рухнули символы, рухнули некоторые системы, которые казались очень важными и принципиальными. Например, считалось, что рухнула номенклатура, но система сохранила номенклатурный характер. Но не были решены задачи продвижения «через стену». Не удалось закрепить пост-революционные (в нашем случае – пост-индустриальные) элементы.

Сафронова:

- То есть получается, рухнули симулякры второго порядка и образовались симулякры третьего порядка. Можно так сказать?

Шубин:

- Это так, но это пол-беды. За симулякрами второго порядка стояла реальность второго порядка. А вот за симулякрами третьего порядка у нас нет движущего социального содержания, локомотива нет. В итоге в третью фазу цивилизации мы не идем, да и вторая разлагается. Мы ударились о стену, и пошли не вперед, а назад – в Третий мир. Кроме того, что рухнули симулякры, не рухнула стена, рухнули боковые рельсы. То есть движение общества возможно не только вперед или назад. Вы можете сдвинуться «вбок», когда вы выходите из своей цивилизационной ниши, переходите не вперед, а на другую дорожку.

Перестройка не решила ставившихся задач, она начиналась во имя демократического социализма, она хотела осуществить что-то «пост». Но не смогла (или помешали). Что происходит со страной? Ей находят другую нишу в глобальной системе, более адекватную новому положению – сырьевого придатка. Из среднеразвитой страны она деградирует, происходит демодернизация.

Страны, которые начали формировать это «пост», могут определять правила мировой игры, а нам сбрасывать отсталые технологии и брать сырье. А потом и сырье наше не будет им нужно. Огородятся от нас симулякрами и минными полями. А остальные, за пределами «золотого миллиарда», будут себе деградировать и повторять историю в обратном порядке. Не хотелось бы получить такой сценарий. Но пока альтернатива этому не сложилась. Одни элементы бессистемные.

Графов:

Ну не все так плохо. Существует множество субкультур, и их влияние растет.

Шубин:

 - Эта пока они не выходят в «реал». А так придет полиция и заберет системный диск. Отдел по борьбе с электронным преступлением посмотрит, что там скачено не так, конфискует, заведет уголовное дело…

Графов:

- Да, сейчас это хороший способ прихлопнуть действительно неугодные организации. Здесь я согласен. Но это точечный механизм борьбы в старой среде (правозащитники, оппозиционеры, прямо атакующие власть). В новой среде мы видим в общем-то свободную формацию.

Шубин:

- Может быть это потому, что «свободная формация» пока незаметна, не опасна для системы? Я пока вижу одну сферу свободы, которая прогрессирует: возможность трудиться без привязки к конторе. Через конторы и цеха система может лучше контролировать своих подданных.

- Участник семинара:

- А как же новые музыкальные направления? Фанаты, приверженные разным направлениям?

Шубин:

- Фанатение музыкой - это механизм симулякроционный, конечно. Приверженность к какому-то фетишу это очень старое и обычное дело. Это было всегда….

Сафронова:

- Так ведь теперь течений больше, они сменяют друг друга.

Шубин:

- Так это глобализация. К нам пришли глобальные веяния. При чем еще до Перестройки.

Сафронова:

- Этих вещей сегодня миллионы.

Шубин:

- Их не миллионы. Их столько же, сколько и было в любое другое индустриальное время. Потому что количество людей примерно такое же. Каждый человек выбирает себе музыку, которую он слушает. Мы выбираем музыку, которую слушаем, мы выбираем какой-нибудь фетиш или сообщество, в котором мы отдыхаем. Мы не можем выбирать бесконечное количество стилей и сообществ. Тем более, что в принципе они одинаковы. Их количество не важно – все равно сделать нечто действительно творческое, новое в больших количествах нельзя. По крайней мере, в существующем обществе массового производства. Может ли оно смениться чем-то более совершенным и творческим? Возможно, это неплохая тема для следующего семинара?