Бакинская коммуна и возникновение Азербайджанской республики: перекрестье факторов

E-mail Печать PDF

 

А. Шубин

Бакинская коммуна и возникновение Азербайджанской республики: перекрестье факторов.

(Опубликовано: Европейские сравнительно-исторические исследования. М., 2014. С. 9-44.).

Бакинская коммуна (советская власть в Баку и его окрестностях) давно заняла собственное место в исторической картине событий гражданской войны в России и в Закавказье. Это событие стало ярким примером революционного очага, гибнущего под натиском контрреволюции. Со сменой исторических оценок миф Бакинской коммуны изменился – она превратилась в очаг большевистской экспансии. Но одно другому не мешает – в любом случае это явление рассматривается в контексте истории европейского революционного и коммунистического движения, чему способствует и само неофициальное наименование «коммуна», которое вписывает это событие в европейский ряд: Мюнстерская коммуна, Парижская коммуна, Петроградская коммуна… Само слово «коммуна» имеет европейское происхождение и даже содержание: самоуправляемый город, очаг прогресса или революционности. Действительно, бакинские комиссары проводили все основные направления коммунистической политики того времени, связанной с максимальным огосударствлением промышленности, аграрной реформой и советскими государственными формами. Бакинский совет напоминал Французский Конвент и первые Съезды Советов по бурлению политических страстей и борьбе фракций.

Однако для тех авторов из государств СНГ, кто ставит в центр картины исторических событий национальные факторы, большевизм является, прежде всего, не социально-политическим проектом, а еще одной формой русской национальной экспансии, колониализма и шовинизма в Азии. В данном случае сторонники советской власти оборачиваются русско-армянскими врагами молодой азербайджанской независимости. Построению этой модели способствуют не только некоторые эпизоды предыстории Бакинского совнаркома, но и национальность его председателя С. Шаумяна.

Эти два угла зрения могут показаться несовместимыми, если не учитывать глубокой внутренней взаимосвязи социальных и национальных процессов в эпоху перехода от аграрного традиционного к индустриальному урбанизированному обществу, и особенно – в период революции.

Факторы исторического развития: иерархия и взаимосвязь

В 1917-1921 гг. Закавказье (Южный Кавказ), как и другие регионы рухнувшей Российской империи, было вовлечено в события революции и гражданской войны. Социальный взрыв 1917 г., исходящий из центра Империи, из Петрограда, своей волной воздействовал на самые разные социумы, и везде нашел отклик. Но этот отклик зависел от очень разнообразной почвы – как национальной, так и социальной. Революция вывела на авансцену множество ярких лидеров, действующих во имя социализма, коммунизма, демократии и нации. Но все эти понятия складывались на западноевропейской почве, отличающейся от Закавказья и даже России как этно-культурно, самим смыслом слов, так и стадиально. Многообразие культурных смыслов самой своей сутью противостоит типологизации, но социальные состояния выстраиваются в аналогичные ряды на пути «прогресса», и мы в принципе можем понять, насколько Россия отставала от той или иной страны Запада, а страны Закавказья – от России. Стадии социального развития в этом смысле являются ключом и к решению более трудной задачи типологизации национальных факторов, которые именно в такие критические периоды, как 1917-1921 гг., тесно взаимодействуют, буквально сплавляются с социальными, становятся их оборотной стороной. Терминология мировых проектов наполняется специфическим местным содержанием (в данном случае – пройдя через специфическую российскую реторту, сохранившую «родимые пятна» Российской империи). Социальная модель, исходящая из эпицентра общероссийской революции, взаимодействует с «иными эпохами», в которых все еще жили соответствующие народы Азии. И все это происходит в условиях многообразия конфликтующих культур. Но чем вызвано обострение этих конфликтов? Оно тоже обусловлено стадиально – формирование наций связано с индустриальной модернизацией. Получается, что человек, вовлеченный в водоворот революции, действовал в перекрестье факторов:

1. Социостратегических – революционных стратегий преобразования всей «большой России» и через нее – мира.

2. Геостратегических – обустройства распавшегося территориального пространства нескольких империй в новых территориальных границах, обеспечивающих интересы как социостратегий, так и формирующихся наций.

3. Национальных – преобразующих этносы современные нации с определенными границами и культурными стандартами, которых раньше могло и не быть.

4. Социальных – структуры местных социумов, которые, согласно европейским теорям, пока не дозрели ни до социализма, ни до демократии, но в лице своих лидеров предприняли попытку создать у себя и то, и другое.

Соотношение этно-национальных и социальных факторов в исторических событиях – важная научная проблема. Она стоит в центре дискуссии между сторонниками цивилизационного и стадиального подходов  к анализу исторических процессов. По существу борьба между цивилизационным и формационным подходами в их чистых формах - это борьба между двумя крайностями. Отрицание стадиальных различий - такая же крайность, как и отрицание этнокультурных особенностей. Между тем уже в марксистской историографии была сформулирована проблема «общего и особенного»[1], которая дает возможность нащупать «золотую середину»: все страны проходят одни и те же стадии поступательного развития («прогресса»), но каждая проходит их по своей дороге.

Социальной революции и формирование наций, нациестроительство, глубоко взаимосвязаны. Революции – явление стадиальное, связанное с трудностями развития социумов от одной стадии к другой на маршруте от традиционного к индустриальному, модерному обществу. Но и современная нация – продукт индустриальной модернизации с ее стремлением к стандартизации – в том числе стандартизации культуры, которую несет с собой образование нации.

Разные этносы в традиционном обществе могут занимать собственные социальные ниши и уживаться таким образом на одной территории. Но с формированием индустриального уклада, требующего стандартизации (в том числе и языковой) это создает проблемы. В индустриальной «человеческой машине» (включая сюда и современные управленческие системы) люди из разных социальных ниш должны четко понимать друг друга, чтобы заказы и указания соответствовали исполнению. Встает вопрос о замене имперских  объединений (или более скромных династических государств) нациями с единой культурной средой. Это значит, что носители других культур должны быть вытеснены или как-то локализованы на данной территории.

Процесс модернизации сопровождается социальными революциями и другими аналогичными потрясениями. Но в этот же период происходят межнациональные потрясения, иногда воспринимаемые как геноцид и резня, а иногда - как решение национальных задач революции. Эта взаимосвязь ставит дилемму «социальное-национальное» в большинстве революций.

Но этнические меньшинства отвечают на это «национальным возрождением» – «как возрождением» национальной культуры, языка и затем государственности (даже если национальных государств эти этносы прежде не имели).

Социальной силой, инициировавшей как нациестроительство, так и осуществление радикальных строительства социальных проектов была интеллигенция. Она формировалась вместе с индустриальным обществом и потому была крайне гетерогенна по составу (впрочем, также как и другие слои будущего индустриального общества). Общие задачи решали и аристократы, и разночинцы. Применяя классовые, национальные и политические самохарактеристики, заимствованные из более «модернизированной» западной культуры, сторонники прогресса каждый раз создают своеобразный, часто личностно окрашенный вариант модели перехода данного народа к индустриально урбанизированной «современности», воспринимаемой как желаемое будущее. 

Национализм и пантюркизм

Февральская революция открыла широкие возможности для демократических преобразований в Закавказье. Но либеральная модель демократии для подавляющего числа политических лидеров не была самоцелью. Для одних это была форма реализации национального проекта, для других, как для местных кадетов – возрождения великого Российского (русского) государства, для третьих – переходная фаза к социализму или коммунизму, которые создадут более передовые формы демократии.

Приход большевиков к власти в Центральной России поставил перед ними множество проблем, среди которых Закавказье пока оставалось ближе к концу списка. Но все же оно не выпадало из поля зрения Ленина и его соратников, среди которых был и грузин Сталин, и армянин Шаумян, 16 декабря 1917 г. назначенный чрезвычайным комиссаром СНК РСФСР по делам Закавказья, то есть, в прежней терминологии – наместника на Кавказе. Правда, подведомственная Шаумяну территория по большей части не признавала советское правительство, но во всех частях Закавказья было немало сторонников большевистского социального проекта – от леворадикальной интеллигенции до тюркских крестьян, принявшихся жечь усадьбы тюркских же помещиков. Национальные проекты еще не доказали, что смогут устоять против большевистского натиска. Получив формальную власть в регионе, Шаумян стал прилагать усилия к стабилизации социальной обстановки в регионе. В обращении к крестьянам-мусульманам Шаумян писал: «Не нужно убивать ваших ханов и беков, их жен и детей, не нужно жечь и уничтожать их имущество. Когда вы лишите их земли и богатства, ханы и беки не будут уже вам страш­ны, а имущество их и дома пусть сохраняются в целости для вас. И то, что вы отбираете у помещиков, должно принадле­жать всем крестьянам сообща, а не отдельным лицам, кото­рые могут сделаться новыми беками для вас»[2]. Крестьяне продолжали восстанавливать социальную справедливость в своем понимании – ведь на территории Азербайджана к концу XIX в. менее 4 тыс. помещиков владели 688 тыс. десятин, а 50 тыс. крестьян – 427 тыс. десятин, да еще и худшего качества[3]. Но, погромив помещиков, крестьяне голосовали за своих, мусульманских депутатов. Социальная борьба дополняла, но не пересиливала национально-религиозную самоидентификацию.

На захват власти в Петрограде большевиками национальные партии ответили 15 ноября 1917 г. созданием Закавказского правительства, не признававшего власть Советов – Закавказского комиссариата. Это правительство считалось автономным региональным и, подобно Центральной раде Украины, готово было участвовать в создании центральной российской власти на федеративных началах.

У большевиков не было ясной программы нациестроительства на Кавказе. Они считали национальные проблемы вторичными в отношении социальных, а решением национального вопроса – сотрудничество людей разных национальностей без оглядки на этнические различия. Совещание большевистских организаций Закавказья в октябре 1915 г. выдало типичную для большевиков формулировку: «Нужно призывать рабочие массы и широкие массы населения Кавказа не поддаваться провокации командующих классов, националистических партий и помнить, что только в братском единении демократии всех национальностей залог их победы и освобождения и, что наоборот, дальнейшее усиление национальной вражды может превратить Кавказ в арену кровавых национальных столкновений»[4]. Все просто. Только непонятно, как предотвратить усиления этой национальной вражды. Проблема не стала проще и после провозглашения права наций на самоопределение вплоть до отделения, которое подтвердил I съезд большевистских организаций Кавказа 2-7 октября 1917 г. Но как делить перемешанные народы Кавказа? Оборотной стороной признания права на отделение стал призыв к тесному единению народов Кавказа.

Сделать население более однородным в национальном плане здесь было нельзя без этнических чисток, которые совершенно не входили в планы большевиков. Они надеялись вывести национальный вопрос на периферию истории, чтобы он не мешал главному направлению – социальному переустройству, строительству коммунизма. Победа коммунизма приведет к автоматическому отмиранию национальных перегородок и предрассудков, а пока этого не произошло, можно идти на уступки этим предрассудкам, чтобы они не мешали в главном. Закавказье должно стать сообществом советских республик, которые в зависимости от ситуации можно строить и на экономической, и на национальной основе. Лишь бы все они были советскими, а затем и социалистическими.

Закавказье находилось также в сфере интересов другой стратегии – пантюрксистской. Часть Закавказья была совершенно необходима для осуществления пантюркистского проекта - создания нового гигантского национального государства, которому, как надеялись сторонники проекта, предстояло сменить отмирающую Османскую империю. Это новое государство должно было быть сопоставимо с ней по площади, но принять иную конфигурацию.

В беседе с армянским премьер-министром О. Качазнуни османский министр и представитель на Батумской конференции Халил-паша говорил: «Мы, турки, не думаем пора­ботить какой бы то ни было народ, но у нас единственный идеал, и стремимся к нему. Мы желаем восстановить наши контакты с на­шей родиной-Тураном, поэтому не хотели бы, чтобы путь, соеди­няющий наши две родины, находился под чужим господством»[5]. Национальное государство от Балкан до Алтая стало проектом радикальной части младотурок и многочисленных групп тюркских националистов в Российской империи. А что делать другим этносам, «затесавшимся» на этом пространстве – армянам, иранцам, таджикам и др.? В начале ХХ в. ответ на этот вопрос искали младотурки. Нациестроительство затруднено на многонациональном пространстве – гигантское государство окажется непрочным. Сделать это пространство моноэтничным, а разные тюркские народы - частью единой нации было не так просто, но этот проект перешел в фазу практического исполнения. Прежде всего, нужно было «убрать» мешающее проекту иноэтничное население – в апреле 1915 г. это вылилось в террор и депортации армян из восточной Анатолии (западной Армении). Следующим актом должно было стать объединение (в ходе войны) с братьями-тюрками на Кавказе. Пантюрскисткий проект вел к формированию современной нации, и если бы в силу независящих от народов Закавказья социально-политических обстоятельств он увенчался успехом, то сегодня турками были бы не только западные тюрки из Турецкой республики, но и более восточные тюрки – ныне азербайджанцы, а возможно – и часть тюрок Средней Азии.

Первоначально многие лидеры закавказских тюрок («татар»), были не против такой перспективы. Но они находились в процессе эволюции, которая в итоге стала подрывать проект «Великого Турана».

Если говорить об азербайджанском национальном движении, то вычленение народа из более широкой общности шло постепенно. Лидеры азербайджанского национального движения отдали дань панисламизму и пантюркизму. Население самоидентифицировало себя как мусульманское и реже как тюркское, но в массе своей не употребляло слово «азербайджанец». Было распространено представление о том, что родной язык местного населения является «мусульманским»[6].

Партия «Мусават» возникла как исламская, а не национальная. Биограф М. Расулзад ее лидера (со времени Первой мировой войны) А. Балаев пишет: «Действительно, в ходе революции 1905-1907 годов у азербайджанцев не было четкой национальной цели и программы, следовательно, отсутствовала какая-либо практическая деятель­ность в этом направлении. А первые азербайджанские политиче­ские организации, возникшие в ходе этих революционных собы­тий, ставили перед собой задачу борьбы не за национальные пра­ва азербайджанцев как самодостаточной этнической общности, а за права всего мусульманского населения Кавказа»[7].

Будущие отцы азербайджанской независимости в ходе революции 1905-1907 гг. не выступали как националисты. Молодой М. Расулзаде был социал-демократом, одним из создателей организации «Гуммет». А. Топчибашев участвовал в создании Всероссийского мусульманского союза и Мусульманской конституционной партии, ориентировавшейся на кадетов. А. Топчибашев, И. Ганджинский и др. «татарские» лидеры входили в кадетскую партию, с которой резко разорвали в 1917 г. – также как и многие другие тюркские кадеты в других регионах распадающейся империи.

Национальное движение формировалось сначала как пантюркисткое, когда языковой принцип противопоставил себя религиозному. Перед идеологами пантюркизма, выходцами из будущего Азербайджана А. Гусейн-заде, И. Гаспринским и др. забрезжила перспектива гигантского государства от Балкан до Сибири.

Но не успели пантюркисты приступить к практическому осуществлению своего проекта, как в их рядах наметился раскол, знаменовавший начало заката этой идеи. В 1913 г. разразился спор о языке между «османчилар» и «азеричилар» - сторонниками принятия в качестве литературного либо османского диалекта (турецкого литературного языка), либо местного (в данном случае – кавказского). Выходцам с периферии турецкого мира не хотелось быть провинциалами, язык которых – пример недостаточной неграмотности. Лидер «Мусават» М. Расулзаде доказывал, что в азербайджанском тюркском меньше заимствований, чем в «столичном»[8]. За этим лингвистическим спором крылся распад единого пантюркизма на множество национальных тюркских движений, готовых на союз с Турцией, но не на слияние с ней.

Отныне азербайджанское национальное движение будет существовать в сложных отношениях с младотурецким и местным пантюркизмом, где союзнические отношения будут сочетаться с конкуренцией проектов. Строители Азербайджанской нации отдавали себе отчет в том, что они формируют нечто, чего пока нет: «Описанный и сформулированный отдельными личностями, а затем представленный на суд общества проект национальных действий в случае соответствия истинным чувствам и желаниям народа получает широкое распространение и приобретает многочисленных сторонников. В противном случае, получив лишь поддержку ограниченного круга лиц, он вконечном итоге предается забвению»[9], - писал М. Расулзаде. Но, даже если проект не получил явную поддержку большинства населения, он может развиваться при внешней поддержке.

Политическая программа нациестроителей как на Кавказе, так и в других регионах Российского государства, в 1917 г. не включала требование независимости. По предложению М. Расулзаде I Общекавказский мусульманский съезд в Баку (15-20 апреля 1917 г.) выступил за превращение России в «демократическую республику на территориально-федеративных началах»[10]. С этой идеей Расулзаде и его сторонники направились на I Всероссийский мусульманский съезд (1-11 мая 1917 г.). Здесь он выступил оппонентом основного докладчика, председателя Временного центрального бюро российских мусульман  А. Цаликова, призывавшего мусульман к экстерриториальной консолидации в рамках нового демократического государства. Социал-демократ Цаликов считал, что «Россия должна представлять децентрализованную, демократическую, парламентскую республику», но децентрализация должна быть чисто территориальной. Объединение мусульман должно было осуществляться в рамках гарантированной конституцией «культурно-национальной автономии»[11]. Консолидированные мусульмане смогут воспользоваться широкими правами и стать влиятельной силой в этом новом государстве. Нельзя дробить эту силу между разными народами.

Расулзаде, поддержанный представителями других национальных движений, выступил за «демократическую республику на национально-территориально-федеративных началах». Его резолюция получила 446 голосов, а резолюция Цаликова – 271 голос. Тем не менее, Цаликов был избран председателем Всероссийского мусульманского совета и продолжал играть важную роль в событиях революции в Петрограде в 1917-1918 гг. Но от демократического мусульманского движения, которое он возглавлял, отпадали национальные филиалы, занявшиеся национально-территориальным государственным строительством. Азербайджанская делегация не приняла участие в формировании Совета.

Азербайджанские националисты сосредоточились на работе региональных мусульманских организаций, прежде всего, Мусульманском национальном совете, избранном на общекавказском мусульманском съезде. Его возглавил А. Топчибашев (заместители – М. Расулзаде и М. Гаджинский). Продолжилась консолидация националистических сил – 17 июня партия Мусават и Тюкская партия федералистов (лидер Н. Усуббеков) объединились в ТПФ-Мусават (впрочем, ее по-прежнему называли «Мусават»). На выборах в Учредительное собрание Мусават действовал вместе с «независимой демократической группой» А. Топчибашева и Ф. Хойского.

Однако на территории нынешнего Азербайджана сохраняли влияние и другие тюркские партии – исламистский «Иттихад», Мусульманский социалистический блок и социал-демократический «Гуммет». В области национальных отношений они выступали за национально-культурную автономию.

Борьба за Совет и большевистско-мусаватистское сотрудничество

Очагом социальной революции на Кавказе стал Баку. На первый взгляд, для объяснения успехов советского проекта в Баку достаточно социальных факторов – как-никак это крупнейший промышленный центр Закавказья. Здесь рабочий класс мог сказать свое слово. Но рабочий класс не был целиком привержен большевизму. Симпатии рабочих относились и к другим партиям, в том числе Мусавату. В Баку было около 70 тысяч рабочих, 45% рабочих были «татарами»[12]. В целом в Баку проживало на 1 января 1916 г. 75 тыс. армян и 183 тыс. мусульман[13].

Первоначально, как и в остальной России, лидерство в Бакинском Совете рабочих депутатов принадлежало эсерам и меньшевикам. 7 марта 1917 г. в нем состояло 52 депутата (из них только 9 большевиков). Совет представлял около двух третей рабочих Баку. Несмотря на то, что большевики составляли лишь небольшую фракцию, большим авторитетом в Совете пользовался С. Шаумян, который заочно был избран председателем. Правда, 11 мая при объединении советов рабочих и военных депутатов он потерял эту позицию.

Советы вступили в конкуренцию за влияние с Исполнительным комитетом общественных организаций во главе с Л. Бычем и выиграли ее. Сложнее было возобладать над Бакинским национальным мусульманским советом. Постепенно происходила большевизация – по тем же причинам, что и в Петрограде. Параллельно происходила радикализация и находившихся в Баку войск.

13 октября меньшевистско-эсеровских Исполком ушел в отставку под давлением большевиков и левых эсеров. Но и у них не было явного большинства. Временный исполком возглавил С. Шаумян, но были объявлены новые выборы в Совет.

15 октября Шаумян собрал часть членов Совета (99 из 250[14]) вместе с конференцией промыслово-заводских комиссий (бакинский вариант фабзавкомов) и предложил считать это собрание Расширенным Советом рабочих и солдатских депутатов, «так как фактически Бакинский Совет уже умер». Естественно, такая узурпация вызвала протесты со стороны социалистов. Меньшевик М. Садовский выступил против, «так как это собрание не имеет ничего общего с Советом». Но левый эсер И. Сухарцев заявил, что Совет старого состава все равно уже не собирается, «а воля бакинского пролетариата и гарнизона вполне авторитетно выражается настоящим собранием»[15]. Собрание проголосовало за эти свои полномочия, выбрало делегатов на II съезд советов. Резолюцию Шаумяна на этой конференции поддержали 284 голоса против 55.

Однако фактическая ликвидация старого Совета требовала выборов в новый. 22 октября прошли выборы в Бакинский совет рабочих депутатов, которые разочаровали большевиков: согласно данным, опубликованным в газете «Каспий», 9,6 тысяч рабочих проголосовали за Мусават, 6,3 тысяч за эсеров, 5,2 тысяч за Дашнакцутюн, 6,8 тысяч за меньшевиков и только 3,8 тысяч за большевиков[16]. Бакинский совет объявил эти выборы недействительными, и для проведения более качественных 12 ноября создал избирательную комиссию, за которую развернулась борьба между партиями.

Мусават не стал сопротивляться этому решению, так как, с одной стороны, Совет не играл важной роли в его политической стратегии, а с другой стороны, в этот период эта партия была готова идти на тактические сотрудничество с большевиками против русских партий. «После Октябрьского переворота мусульмане России заняли в отношении большевиков позицию, во всяком случае, не враждебную, а местами и дружественную. Лозунги о самоопределении народов, о мире без аннексий и контрибуций, о борьбе с империализмом, милитаризмом европейских держав были встречены мусульманами с полным сочувствием»[17], - считает азербайджанский исследователь Н. Агамалиева.

Получив известия об установлении Советской власти в Петрограде, бакинские большевики потребовали от местных политических кругов подчинения Совнаркому и создали Военно-революционный комитет, опирающийся на часть гарнизона. 26 октября Совет проголосовал за создание Комитета общественной безопасности как высший орган власти в Баку. 27 октября Шаумян созвал Расширенный Совет в надежде, что он поддержит произошедший в Петрограде советский переворот. Но делегаты большинством 246 против 166 голосов выступили против захвата власти большевиками, в пользу идет коалиции демократических партий. Это решение соответствовало предложениям Партии левых эсеров, профсоюза Викжель, украинской Центральной рады и других влиятельных организаций. 

31 октября Шаумян снова собрал расширенное заседание Совета, в котором теперь участвовали еще и полковые, ротные и корабельные комитеты. Развернулась дискуссия о правомочности этого собрания и возможности перехода власти к Советам. Она продолжилась 2 ноября. Меньшевики и эсеры объявили это совещание неправомочным. В результате в зале осталось 344 делегата из первоначальных 468. Из оставшихся представляли большевиков 122, сочувствующих – 69, левых эсеров – 84, меньшевиков-интернационалистов – 6, 1 – дашнакцакан, 22 – беспартийных[18]. В публикации протокола не указана еще одна партия, дедегаты которой остались – Мусават[19]. Но на их долю остается ни мало, ни много – 40 мест из оставшихся.

Часть делегатов требовала роспуска ВРК, большевики обуславливали этот роспуск также роспуском органа Временного правительства – Исполкома общественных организаций[20]. В результате Шаумян согласился, что исполком общественных организаций может выполнять хозяйственные функции, не будучи властью. Совет как власть должен назначить комиссаров в воинских частях и государственных учреждениях[21]. Эти предложения были поддержаны.

Властью в городе со 2 ноября был объявлен избранный здесь же новый исполком, в который от рабочих вошли 7 большевиков и 6 левых эсеров, а также 7 представителей солдат и матросов, чья партийная принадлежность не указана[22]. Мусават, участвуя в передаче формальной власти Совету, не вошел в Исполком. Не упоминается он и в воззвании Исполкома о переходе власти к Совету 4 ноября, где говорится о том, что Совет покинули эсеры, меньшевики и дашнаки, а власть взяли большевики и левые эсеры[23]. Мусават словно отсутствует – его позиция не ясна авторам воззвания.

Социалисты и дашнаки, покинувшие конференцию, вышли также из исполнительного комитета Совета и все же сформировали Комитет общественной безопасности (КОБ). 5 ноября Расширенный Совет (который продолжал играть роль полноценного Совета) потребовал распустить КОБ. Это было сделано 425 голосами против 25[24]. То есть делегатов стало больше, чем осталось 2 ноября, и часть из них поддержала КОБ. Это значит, что социалисты и дашнаки ушли не окончательно и продолжали участвовать в расширенном совете, давая там бой большевикам.

Советская власть была провозглашена. При этом жизнь шла своим чередом. Добыча нефти в ноябре и декабре 1917 г. возросла. Нефтепромышленники вкладывали средства в новые скважины. «Заявлений большевиков о грядущей национализации то ли не слышали, то ли не воспринимали их всерьез»[25], - удивляется поведению предпринимателей историк нефтепромышленности А.А. Иголкин. Скорее второе, ведь большевики еще не получили монополю власти в Баку и были лишь одной из политических сил, хотя и влиятельной. Впрочем, в начале года падение производства началось, причиной чего стали прежде всего транспортные неурядицы[26].

Фактически в Баку установилось двоевластие, так как сохранялось влияние национальных партий – Мусавата и Дашнакцутюн, социалистов и избранной 29 октября городской думы во главе с Ф. Хойским.

Городская дума, избранная 29 октября, вела себя как городская власть, и в качестве вышестоящей инстанции признавала вовсе не Российский Совнарком, а Закавказский комиссариат. Именно с ним она согласовала решение о выпуске городских бонов на 20 млн. рублей и новые госцены на нефть[27]. При этом большевики продолжали работать в думе.

Мусават стремился к сотрудничеству с большевиками и 7 ноября вынес резолюцию: «...намерение разрешить создавшийся среди местной демократии конфликт путем изолирования большевиков от остальной части револю­ционной демократии считаем крайне вредным для общих целей всей демократии, ибо ослабление левого крыла революции есть в то же время усиление контрреволюционного правого крыла»[28].

Не желая содействовать укреплению центральной российской власти, преемственной Временному правительству, Мусават не стал поддерживать созданный эсерами и меньшевиками Комитет общественной безопасности, что облегчило его роспуск Советом 12 ноября. 17 ноября Исполнительный комитет общественных организаций под давлением Совета и при отсутствии поддержки партий прекратил работу. Противодействие большевикам потеряло в городе институциональную основу и зависело только от партий, за которыми стояли национальные общины.

Тактический союз с большевиками азербайджанский историк А. Балаев объясняет так: «в силу объективных причин военная сфера была ахиллесовой пятой азербайджанских тюрков. Для наверстывания отставания в этой сфере требовалось определенное время, которое и было получено в результате вышеупомянутого решения «Мусавата»»[29].

Таким образом, пока большевики надеялись укрепить советскую систему, опираясь на благосклонность «мусульманских» лидеров, эти лидеры – тюркские («татарские», азербайджанские) националисты – готовились создать свои вооруженные силы, которые обеспечат военную победу над сторонниками советской власти.

Но где взять оружие для национальных формирований? Источник был один – разваливающаяся российская армия. Как пишет историк В.Г. Меликян, «в ноябре 1917 г. начался массовый отход российских воинских формирований Кавказского фронта. Эти части встретились с препятствиями, организованными грузино-татарским большинством руководства Закавказского Комиссариата, краевым антибольшевистским центром Совета рабочих и солдатских депутатов, Мусульманским национальным комитетом, руководимым партией «Мусават». Эшелоны Кавказской армии останавливались в важнейших узлах Закавказской железной дороги от Баку до Тифлиса. Происходило хищение оружия и убийства солдат…

Советская власть в Баку в лице С. Шаумяна рассматривалась грузинами и татарами в качестве проармянской…

8-12 января 1918 г. близ станций Елизаветполь и Шамхор произошла ужасающая резня русских солдат, жертвами которой стали более 2000 солдат. Было захвачено 15000 ружей, 20 орудий и 70 пулеметов. Оставшиеся в живых солдаты бежали в Баку. Погромы имели место также на станциях Акстафа, Доллар, Джульфа, Евлах, Хачмас, Алабашли и в других участках Закавказской железной дороги. Непосредственными руководителями погромов являлись члены мусульманского национального совета А. Зиятханов, А.-б. Сафикюрдский, князь Л. Магалов, М.-б. Рустамбеков и другие»[30].

Нападения националистов на солдат еще сильнее толкали войско в объятия большевиков – противников национализма, сторонников скорейшего завершения войны, представителей общероссийской власти. «В распоряжении ВРК имелось до 6000 солдат, ожидавших отправки на Северный Кавказ. В Баку их в значительной мере удерживал страх повторения расправы над русскими солдатами, подобной той, которая случилась на ст. Шамхор 9-12 января»[31]. Но основанная масса солдат-славян стремилась покинуть Баку и следовать на север, домой. В Баку оставались прежде всего солдаты с Кавказа, армяне («татары» в массе своей не служили в армии, а грузины отправились в Грузию).

12-13 декабря были проведены выборы в Бакинский совет рабочих,  солдатских и матросских депутатов, который принес успех большевикам – они получили 51 мандат (по другим данным 52 и 7 сочувствующих). Но большинства они не имели. 31 получили левые эсеры (по другим данным 46 и 7 сочувствующих). 41 мандат получили дашнаки, 28 – эсеры, 21 – мусаватисты, 11 – меньшевики (по другим данным они совокупно получили 143 мандата). Всего было избрано 308 депутатов, то есть треть оставалась неопределившейся (по другим данным – 52 беспартийных)[32].

С 16 декабря 1917 г., когда Шаумян был назначен чрезвычайным комиссаром СНК РСФСР по делам Закавказья, председателем Совета стал П. Джапаридзе.

Потерпев неудачу на новых выборах, лидер Мусават М. Расулзаде сначала заявил, что партия отказывается поддержать передачу власти Бакинскому совету, потому что в нем не представлено крестьянство. Но затем все же мусаватисты согласились признать власть Совета и войти в исполком[33]. В Исполкоме большевики получили 6 мест, дашнаки – 5, левые эсеры – 4, эсеры – 3, мусаватисты – 2.

При этом азербайджанские националисты участвовали в создании Закавказского комиссариата, открыто противостоявшего большевикам. От Азербайджана в него вошли Ф. Хойский, М. Джафаров, Х. Мелик-Асланов. Они не входили в Мусават, но блокировались с ним на выборах в Учредительное собрание.

В этот период выборы в Учредительное собрание казались более важными, чем выборы в Совет. А на общероссийских выборах большевики потерпели в Закавказье поражение – большинство получили национальные партии – грузинские социал-демократы, мусаватисты и дашнаки. Более левые течения набрали каждое по несколько процентов. Зато в Баку большевики получили 20% голосов всех жителей и 70% голосов солдат гарнизона[34].

Ответом депутатов от Закавказья на разгон Учредительного собрания стало решение 23 января 1918 г. о созыве Закавказского сейма. Он собрался 23 февраля и учредил региональную власть. Но Бакинский совет ее не признал. Зато ее признала Бакинская дума.

Кавказский краевой комитет большевиков, комментируя начало работы Сейма, обрушился на партию «Дашнакцутюн», «которая в течение десятков лет отравляла ядом национализма кавказскую и, прежде всего, армянскую интеллигенцию»[35]. Мусаватисты не были упомянуты. Но их роль в Сейме была слишком активна, чтобы большевистско-мусаватистское сотрудничество могло продолжаться.

15 марта Бакинский совет решительно протестовал против отделения Закавказья от России, за которое выступал Мусават. Лидеры Совета видели в этом путь к турецкому владычеству и «восстановлению господства ханов»[36]. Практический вывод из этого носил военный характер: «Совет поручает Исполнительному    комитету ускорить создание Советской Красной Армии,    а также принять все меры для упразднения или вывода из Баку отдельных националь­ных частей и подчинения всех вооруженных сил города Баку власти Совета и советского Военно-революционного комитета Кавказской армии»[37].

Большевистско-дашнакский союз

Тактический союз большевиков и мусаватистов подходил к концу, однако большевики быстро нашли замену в дашнаках. Тем более, что социалисты и дашнаки вернулись в совет и 15 марта поддержали резолюцию против отделения от России[38]. Это означало перегруппировку как политических, так и национальных сил, что в условиях Баку было двумя сторонами одной медали. Эта перегруппировка вызвала даже некоторое беспокойство Шаумяна, и он подстраховался – был сохранен Военно-революционный комитет армии (хотя она уже фактически разошлась по домам), опиравшийся на оставшиеся в Баку воинские подразделения и флот. «Мы решили сохранить этот комитет, несмотря на демобилизацию армии, чтобы не быть связанными всякими дашнакскими, правоэсеровскими и мусаватистскими фракциями, которые участвуют в Бакинском Совете»[39], - писал Шаумян Сталину 16 марта».

30 марта – 1 апреля 1918 г. развернулись столкновения между «татарскими» (азербайджанскими) националистами с одной стороны и большевиками и сторонниками Дашнакцутюн – с другой. События начались с небольшого конфликта красногвардейцев и группы военных из «Дикой дивизии», прибывших в Баку. Большевики потребовали разоружения офицеров. Произошло столкновение. Это вызвало возмущение мусульманской части города. Кадет Б. Байков вспоминал: «я увидел на улице густые толпы татар, вооруженных до зубов, спешившие из всех нагорных татарских частей к месту бывшего столкновения»[40]. Попытки посредничества лидера Гуммет Н. Нариманова не удались. Вскоре боевые действия охватили весь Баку. 

Большевики и дашнаки были готовы к столкновению гораздо лучше. Их поддержали и русские партии, в других условиях враждебно относившиеся к большевизму. Флот и артиллерия русских частей бомбардировали татарские кварталы, а дашнаки «зачищали» их. По словам Шаумяна, «участие последних придало отчасти гражданской войне характер национальной резни, но избежать этого не было возможности»[41]. Микоян писал жене вскоре после событий: «неграмотная масса обывателей старалась придать всем этим событиям национальный характер. Между прочим, хочу уточнить, что до воскресного дня партия Дашнакцутюн и Армянский национальный комитет объявили о своем нейтралитете. Но многие их солдаты не остались нейтральными, а активно участвовали в боях»[42].

Без фактора армяно-азербайджанской борьбы большевики не получили бы достаточной поддержки в городе, чтобы покончить с все еще сохранившимся двоевластием. Более того, борьба с мусаватистами способствовала временной консолидации социалистов и коммунистов – на стороне Совета сражались не только левые, но и правые эсеры[43]. В сложившейся ситуации армянские националисты, вовсе не поддерживавшие большевистские идеи, согласились на установление советской власти, чтобы противостоять с ее помощью азербайджанской общине и турецкой угрозе. Тем более, что советская форма представительства давала дашнакам своего рода политический «контрольный пакет», которым они еще воспользуются. Правящее большинство в Совете опиралось на большевиков, левых эсеров и дашнаков, согласившихся на этом этапе поддержать Шаумяна, за спиной которого стояла Россия – традиционная защита от турецкой экспансии в Закавказье.  

А.Ю. Безугольный считает: «Бакинские большевики сами вольно или невольно смешивали понятия «русский» и «советский». «Единственное спасение Баку, - доносил в Москву коммунар Б. Шеболдаев, - это присылка немедленно не менее 4000 красноармейцев… надежных в смысле партийном и, в крайнем случае, в смысле крепкой русской советской ориентации»»[44]. Очевидно, Шеболдаев не очень доверяет войскам местной «советской ориентации».

Армянские вооруженные формирования были включены в состав Кавказской красной армии, хотя фактически продолжали контролироваться Армянским национальным советом. Армяне составляли более 80% 15-18-тысячной Кавказской Красной армии[45].

Смысл службы дашнаков в Красной армии был понятен – предстояли бои с турками и союзными им силами Азербайджанской республики и мусульманских формирований.

Победители создали новый орган власти - Комитет революционной обороны во главе с Шаумяном, который 31 марта был объявлен высшим военно-политическим органом Баку и окрестностей.

1 апреля он предъявил татарам ультиматум снять вооруженные посты, срыть окопы, признать власть Совета, вывести из города национальные вооруженные формирования – при обещании вывести и дашнакские отряды, принять срочные меры для открытия железнодорожного сообщения Баку с Петровском и Тифлисом[46], что уж явно было не во власти бакинских мусаватистов. Впрочем, они на все согласились.

В сложившейся ситуации большевики надеялись уравновесить зависимость от армянской общины, восстановив отношения с мусульманами. Большевик М. Азизбеков был назначен комиссаром мусульманской части Баку. В своем обращении он заявил: «Комитет революционной обороны г. Баку и его района назначил  меня  комиссаром  по  охране  мусульманской части города. На основании этого обращаюсь к населению, без различия  национальностей, моего района с просьбой не бежать из города, не переселяться из одной части в другую. Не подчиняющиеся будут немедленно водворены назад в прежние квартиры. Мною будут расставлены  везде красногвардейцы, и будет обеспечено полное спокойствие и гарантия в сохранении жизни, имущества и чести населения без различия национальностей»[47].

21 апреля сторонники советской власти собрали митинг против мусаватистов, на котором выступили представители азербайджанских левых политических сил. Председатель организации мусульман-эсеров Везиров обрушился на интриги богачей и выступил за то, чтобы Закавказье осталось в составе Российской федеративной республики. Критике подверглись не только беки, но и армянская буржуазия с ее проанглийской ориентацией[48].

Комитет революционной обороны потребовал от нефтепромышленников контрибуцию в 50 млн. руб. Этот разовый налог практически лишил частный капитал оборотных средств и денег на выплату зарплаты. В свою очередь это стало шагом к национализации, к запуску радикального социального проекта.

20 апреля Комитет революционной обороны распустил гордуму. Нужно было создать постоянный советский орган управления Баку.

Военный коммунизм на кавказской почве

25 апреля система власти в Баку окончательно оформлена как советская – по общероссийскому подобию Бакинский совет избрал Совнарком во главе с Шаумяном. Декларация Бакинского совета 25 апреля подчеркивала, что Баку «будет теснейшим образом связан с Всероссийской центральной властью и будет проводить в жизнь, сообразуясь с местными условиями, все декреты и распоряжения рабоче-крестьянского правительства России – Совета народных комиссаров»[49].

В правительство вошли большевики и левые эсеры, но дашнаки пока поддерживали Совнарком. Возникнув в результате комбинации межнациональных отношений, Совнарком запустил процесс реальных социальных преобразований: в июне были национализированы банки, нефтяная промышленность и флот.

Как соотносятся местная и общероссийская инициативы национализации? Ведь решение Бакинского совета о национализации 2 июня опередило решение Совнаркома РСФСР о национализации ключевых отраслей промышленности 20 июня 1918 г.

А.А. Иголкин приводит аргументы в пользу того, что национализация нефтяной промышленности в июне стала результатом недоразумения. Первоначально национализация планировалась на осень, после завершения навигации. В первой половине мая Ленин и главный комиссар нефтяной промышленности И. Гуковский дали следующее указание: «Наливной флот в настоящую навигацию остается в управлении прежних владельцев под наблюдением Главконефти Гуковского. Предлагаем незамедлительно передать местным конторам прежних владельцев национализированные суда и баржи, также сооружения (по) ремонту мастерских нефтепромышленных фирм»[50].

А.А. Иголкин считает эту телеграмму свидетельством широкого «временного отступления» в деле национализации[51]. Однако для весны 1918 г. лучше говорить не об отступлении, а об упорядочении национализации перед тем, как придать ей всеобщий характер. От спонтанной национализации разнообразных предприятий под давлением снизу («красногвардейская атака на капитал»)  планировалось перейти к национализации отраслей. Поскольку нефтеналивной флот еще не был национализирован, было логично отдать уже реквизированные суда в управление контор бывших владельцев (бывших – то есть собственность не была возвращена).

Подготовка к национализации проводилась и в Баку – 12 мая Совнарком объявил о трестировании, которое должно было облегчить дальнейшую упорядоченную национализацию.  Чтобы стимулировать предпринимателей к дальнейшей работе, Бакинский совнарком повысил цену на нефть до 2,35 руб. за пуд. (городская дума с согласия Тифлиса установила цену в 1,65 руб.)[52]. Поведение Бакинского совнаркома было логичным – денег на выплату зарплат у него не было, нужно было дать нефтепромышленникам восстановить финансовое положение хотя бы после апрельской контрибуции.

Но уже 2 июня была объявлена национализация нефтяной промышленности Баку. Такой крутой поворот А.А. Иголкин объясняет своего рода «испорченным телефоном», в котором виноват И. Сталин. 17 мая была проведена реорганизация управления нефтяной отраслью, полномочия наркомата нефтяной промышленности перешли к Главному нефтяному комитету (Главконефти), среди функций которого значилось: «разработка и практическое осуществление мероприятий, связанных с переходом частной нефтяной промышленности и торговли в собственность государства»[53].  Отправляясь на юг России и становясь таким образом главным эмиссаром Совнаркома в регионе, Сталин отправил 28 мая в Баку телеграмму: «Совет Народных Комиссаров утвердил национализацию нефтяной промышленности. Подробные инструкции везет с собой Тер-Габриелян, выехавший 26 мая с.г. Нефтяной комиссариат упразднен, все дело передано в руки главного нефтяного комитета»[54]. А.А. Иголкин комментирует: «Из трех предложений, составляющих эту телеграмму, лишь одно, последнее, соответствовало действительности. Обстоятельства, побудившие Сталина совершить этот шаг, неизвестны»[55]. Под «шагом» понимается, очевидно, не сама посылка телеграммы, а допущенное Сталиным искажение решений СНК. В чем оно заключается? СНК принял решение готовить национализацию, не определив ее сроки. Сталин сообщает о принятом принципиальном решении, не требует немедленно проводить национализацию в Баку и ссылается на инструкции, который должен привести С. Тер-Габриелян. То есть до его прибытия национализацию на местах проводить не следует – ведь можно нарушить не прочитанные пока инструкции.

Однако для бакинских комиссаров эта телеграмма стала возможностью осуществить акт национализации, к которому они сами стремились. С. Тер-Габриеляна дожидаться не стали. В декрет Бакинского совета о национализации от 2 июня была включена специальная оговорка на счет этих не прибывших пока инструкций: «Во исполнение постановления Верховного Совета Народных Комиссаров о национализации нефтяной промышленности Бакинский Совет Народных комиссаров до получения точных инструкций: (…)». Далее следуют меры, направленные прежде всего на предотвращение вывода капиталов и дезорганизации работы, которые могут произойти при известиях о всероссийской национализации: «наложение запрета» на имущество (то есть на его продажу), требование к персоналу продолжать выполнять свои обязанности, подчинение предприятий Бакинскому совету народного хозяйства (совместно с профсоюзом) и промыслово-заводским комитетам данных предприятий, повышение ставок[56].

14 июня Главконефть признал «немедленную национализацию несвоевременной» и попытался отыграть назад. 20 июня Баксовнархоз высказался категорически против отмены национализации, сообщив ВСНХ: «Всякое промедление, колебание в вопросе национализации поднимет надежду противников, усилит их сопротивление, легко повлечет забастовку технических сил со всеми тяжелыми последствиями. Изменение принятого курса невозможно…»[57]

18 июня Ленин направил Шаумяну телеграмму, в которой поправил Сталина: «Декрета о национализации нефтяной промышленности пока не было. Предполагаем декретировать национализацию нефтяной промышленности к концу навигации. Пока организуем государственную монополию торговли нефтепродуктами. Примите меры к скорейшему вывозу нефтепродуктов на Волгу»[58]. Никаких упреков. Мы пока не национализировали, но это – вопрос второй. А первый – срочные поставки нефти. Однако уже в первой половине июня белые вышли к Волге.

Хотя Сталин и выразился упрощенно, от чего в его телеграмме возникла двусмысленность, претензий к нему не высказывалось. Бакинские комиссары ждали сигнала к национализации, готовили ее, и восприняли телеграмму Сталина как долгожданную «отмашку». Ленин и центральный Совнарком тоже планировал национализацию, а в обстановке начавшейся как раз в это время широкомасштабной гражданской войны, стали пересматривать сроки с осени на июнь.

20 июня был принят декрет СНК РСФСР о национализации всего нефтяного дела России. А.А. Иголкин обращает внимание на то, что в этот день ВСНХ и СНК получил телеграмму из Баку о невозможности отмены национализации нефтяной промышленности. Это может объяснять всероссийский декрет – Баку был ядром нефтепромышленности. Но инициатива бакинцев и неточность Сталина мало что изменили. Ведь они не могут объяснить принятия 28 июня 1918 г. декрета о национализации крупной и средней промышленности. Недоразумение с телеграммой Сталина ускорило национализацию нефтяного дела в России на неделю. Но через неделю национализация состоялась бы в любом случае. Дело было не в «недоразумении» с Баку, а в кольце фронтов вокруг РСФСР.

Собственно, причина, которая заставляла комиссаров и в Москве, и в Баку торопиться с национализацией, а рабочих – надеяться на нее, была общая – развал обычных рыночных отношений, необходимость налаживать хозяйство в кольце фронтов, вера марксистов в преимуществах нетоварной централизованной экономики. В ситуации апреля-мая 1918 г. общий курс на национализацию еще не требовал спешки, можно было не торопясь готовить ее в течение нескольких месяцев. После начала восстания чехословацкого корпуса все изменилось, и возможное недоразумение в понимании телеграммы Сталина бакинцами в июне превратилось в видение, адекватное большевистской политике в масштабах всей России.

В условиях, когда капиталисты вынуждены были работать себе в убыток и по возможности выводили капиталы, национализация казалась лучшим выходом для рабочих, так как государство брало на себя обязанность их снабжения и выплаты зарплаты. А.А. Иголкин, считающий национализацию нефтепромышленности ошибочным и по крайней мере скороспелым решением, признает: «На местах, в том числе и в Баку, местные власти и рабочие комитеты требовали немедленной национализации: предприятия не платят зарплаты, у них нет достаточных оборотных средств, нормальный товарно-денежный хозяйственный оборот разрушен»[59].

Таким образом, большевистская социостратегия вырастала не только из марксистских идеологических схем (которые, впрочем, тоже возникли не на пустом месте), но и из реальностей ситуации в России в 1917-1918 гг. Она стала ответом на катастрофу индустриальной экономики, основанной на рыночных отношениях. Большевики не стали спасать эту экономику, а попытались заменить ее на другую. Во всероссийском масштабе это помогло им мобилизовать силы в условиях гражданской войны (оборотной стороной чего стало углубление социальных бедствий и ожесточение той же войны). Бакинские комиссары сделали свой вклад в это дело. Были налажены поставки нефти в РСФСР (отправлено 77,6 млн. пудов)[60].

СНК РСФСР в декабре 1917 г. выделил Баку 500 тыс. рублей, но доставить их сразу не удалось. Да и сама эта сумма была не велика по сравнению с 300 млн. старыми рублями, поступившими в феврале-октябре 1917 г. за нефтепродукты[61]. К тому же левый эсер А. Киреев, назначенный наркомом финансов, оказался жуликом и попытался бежать с казной. За это он был расстрелян.

Хлебозаготовительная кампания провалилась. Крестьяне не собирались расставиться за урожаем за советские рубли, когда вот-вот могли прийти турецкие войска. Прибегнуть к брутальным методам большевиков центральной России, послать в деревню продотряды Шаумян не решился по той же причине – это могло вызвать волну крестьянских восстаний в тылу красной армии. Надежда оставалась на помощь центральной России, которая могла направить хлеб в обмен на нефть. Продовольствие можно было перебрасывать по морю – тем же маршрутом, что и нефть. 11 июня была опубликована телеграмма Г. Орджоникидзе о посылке в Баку морем 10 тыс. пудов хлеба. Но хлеба не хватало в центре России, и Баку мог снабжаться по остаточному принципу.

Национализация вкупе с общей обстановкой блокады и разрухи не способствовала улучшению положения рабочих. С зимы 1918 г. Баку голодал. Рабочие получали по полфунта хлеба в день. Это качнуло настроения рабочих вправо, способствовав усилению позиций умеренных социалистов в Центрокаспии – крупнейшем союзе моряков и портовых рабочих. Это будет иметь тяжелые для режима политические последствия – наряду с эволюцией позиции армянской общины.

«Быстро ухудшались отношения Бакинского СНК не только с рабочими, но и закавказскими соседями»[62], - считает А.А. Иголкин. Но отношения с рабочими ухудшались медленно – большевики и в июле сохраняли влияние в промысловых советах, что подтвердили даже неудачные для большевиков голосования – их исход предопределило изменение позиции дашнаков и флота, но рабочие в большинстве своем остались опорой большевиков и левых эсеров. Что касается соседей по Кавказу, то они даже улучшались – Баку был поддержан Андраником, засевшим в Нахичевани. Отношения с Тбилиси продолжали оставаться враждебными.  Что касается мусаватистов и Османской империи, о которых пишет здесь А.А. Иголкин, то их трудно считать соседями по Кавказу – первые были внутренними политическими противниками, а вторые – внешней для Кавказа силой.

Если бы не внешнее нашествие, положение Бакинского совета было бы относительно стабильным. В тылу не было серьезных восстаний, как в России. Земля беков конфисковывалась и передавалась крестьянам. Но это не привело к притоку тюркского крестьянского населения в Красную армию, она оставалась преимущественно армянской по составу (что также отталкивало мусульманское население от службы красным). Армянскими бригадами командовали полковник З. Аветисов, известный повстанец Амазасп Срванцтян и Казаров. Общее командование осуществлял нарком Г. Корганов, но большую роль в общем командовании играл Аветисов.

Для защиты от кавказских противников бакинцам хватало сил. В апреле красные отбили наступление на Баку Мусульманского корпуса и отрядов имама Н. Гоцинского.

Шаумян надеялся, пробившись в Елисаветполь (Гянджу), вызвать восстание армян, что «повлияет на грузинское крестьянство, и сейм будет разогнан»[63]. «От классовой борьбы в этом призыве не осталось и следа»[64], - комментирует эту телеграмму А.Ю. Безугольный. И напрасно. Восстание грузинских крестьян против Сейма, руководимого грузинами – это явная ставка на классовый конфликт, революционное восстание, в котором советская интервенция играет только роль детонатора. Шаумян сообщил в Москву свой оптимистичный план войны 24 мая – в последние дни существования Сейма. 26 мая закавказское государство распалось на Грузию, Армению и Азербайджан. Это должно было только добавить оптимизма сторонникам Советской власти, если бы не одно «но». На место развалившегося слабого Закавказского государства пришла Османская империя.

Турецко-азербайджанский союз

Мусульманский национальный совет, провозгласивший 28 мая 1918 г. независимость Азербайджанской демократической республики (АДР), провозгласил демократические принципы нового государства: «Азербайджанская демократическая республика гарантирует в своих пределах  гражданские и политические права всем гражданам без различия национальности, вероисповедания, социального положения и пола»[65]. Но населяющие Баку армяне и русские пока не спешили доверять этим декларациям, так как за спиной новорожденного государства стояла Османская империя, и турки продолжали двигаться к Баку вместе с отрядами «татар», которые теперь стали армией Азербайджана.

Правительство АДР возглавил Ф. Хойский, крупнейшей партией республики был Мусават, лидер которого М. Расулзаде добавлял к абстрактно-демократическим лозунгам отчетливые национальные краски: Азербайджанская республика основывается «на почве тюркской национально-демократической государственности»[66]. Государство должно было стать национальным и тюркским.

4 июня министр иностранных дел АДР М. Гаджинский подписал договор о дружбе с Османской империей, «ставший гарантией азербайджанской независимости в начальный период ее существования»[67], - апологетически характеризует этот акт современный азербайджанский историк А. Балаев. Но очень быстро выяснилось, что турецкое руководство ничего не намерено гарантировать, а лишь ищет удобную политическую форму для дальнейшего продвижения к Каспию с его нефтью и выходом в Среднюю Азию.

Командующий турецкими войсками Нури-паша (близкий родственник пантюркистского турецкого лидера Энвер-паши) без труда нашел среди местной элиты сторонников присоединения к Османской империи («илхагистов») во главе с беком А. Агаевым и приблизил их к себе. Впрочем, дело было не только в личных склонностях Нури-паши. Биограф Расулзаде А. Балаев признает: «Понашему мнению, поддержка Нури-паши «илхагистов» исходилаиз самой сути тогдашней политики правящих кругов Турции в отношении тюркских народов, в том числе Азербайджана.

Так, еще в марте 1918 года в ходе Трапезундских переговоров Энвер-паша настоятельно рекомендовал азербайджанскимпредставителям согласиться на государственный союз Азербайджана с Турцией наподобие Австро-Венгрии»[68].

Создатели Азербайджанского государства признавали, что сохранить его без иностранных штыков не представляется возможным. Н. Усуббековговорил: «Анархия столь грандиозного размера, которая имеется не только у нас, у азербайджанских тюрков, но и на всей территории Закавказья, не может быть подавлена нашими собственными силами; положение еще больше усугубляется тем, что с востока наступают большевики в союзе с нашими вековыми врагами, неся с собою разорение и окончательную гибель тюркскому народу. При таком положении вещей, при такой нашей беззащитности нет другого исхода, как обратиться к иностранному вмешательству. В данном случае мы можем радоваться тому счастливому сочетанию обстоятельств, что внешней силой, долженствующей явиться сюда, будет дружественная и братская нам сила - Турция... Настало время, когда наша делегация должна идти в Батум, и от имени тюрков Восточного Закавказья просить помощи у Оттоманской империи. Но при всем этом никогда не надо упускать из виду идею самостоятельного существования свободного Азербайджана»[69]. Однако османские лидеры вполне могли себе позволить «упустить из виду» эту идею, которая без их помощи могла так и остаться идеей. Тем более, что она прямо противостояла пантюрскистской геостратегии.

Когда правительство АДР и Национальный совет 16 июня переехали из Тифлиса в Гянджу, Нури-паша не признал их право на власть и предложил им обсуждать вопросы гражданской власти с его советником А. Агаевым. Несмотря на многочисленные уступки отцов азербайджанской независимости, которые сводили ее к минимуму, уговорить пантюркиста Агаева не удавалось: он требовал роспуска органов АДР и формирования правительства самим Нури-пашой и его окружением. 17 июня национальный совет распустился, предварительно подтвердив полномочия Хойского по формированию из членов того же совета нового правительства (не признанного даже турецким командованием).

Реальная власть на территории АДР принадлежала турецкому командованию, которое распоряжалось здесь как в провинции империи. Крестьяне обязаны были сдавать в пользу турецкой армии десятую часть урожая[70]. Однако если, например, на Украине поборы оккупантов вызвали волну восстаний, то тюркское крестьянство стоически переносило пребывание этнически близкой турецкой армии.

Независимость АДР стала эфемерной, да и националистические силы находились в состоянии распада. Как в 1919 г. признавал М. Расул-заде, «за все время нахождения турок на территории Азербайджана партийная жизнь замерла»[71]. Ничто не мешало Османской империи по окончании войны просто присоединить к себе Азербайджан. Серьезного внутреннего сопротивления этому акту со стороны тюркского населения не последовало бы – оно было готово поддерживать Мусават против армян, но не во имя независимости. Спасти азербайджанскую государственность могло только чудо, а именно – крах Османской империи.

Фактически отправленный в почетную ссылку в Стамбул во главе делегации АДР, Расулзаде без большого успеха пытался убедить Энвер-пашу в необходимости для Османской империи сохранить Азербайджан независимым, прославлял турецких воинов, протестовал против признания Германией российских прав на Баку, писал своим сторонникам, что они должны первыми взять Баку – до турок[72]. Это, конечно, было совершеннейшей утопией. А Кавказская исламская армия (две турецкие дивизии и подконтрольные туркам отряды местных тюрок из бывшего Азербайджанского корпуса А.-А. Шихлинского) продолжала продвигаться к Баку. Но пополнить  армию за счет местного населения не удавалось и туркам. Попытка Нури-паши провести призыв добровольцев для штурма Баку дала 36 местных рекрутов[73]. Местные крестьяне не хотели умирать ни за пантюркистскую идею, ни за неведомую им АДР, ни за советскую власть.

Однако Баку оставался частью России – в том числе и формально. С Россией Османской империей был подписан Брестский мир. Наступление турок на Баку вызывало раздражение в Берлине, причем по многим причинам: во-первых, учитывая важность бакинской нефти для России, могла привести к разрыву Брестского мира в случае угрозы захвата Баку (до начала широкомасштабной гражданской войны в конце мая - июне РККА действительно могла оказать более существенную помощь Баку); во-вторых, Германия сама была заинтересована в получении нефти через Россию, что было удобнее в условиях мира; в-третьих, движение турецкой армии в Закавказье отвлекало силы от войны с Великобританией.

15 мая заместитель начальника Полевого генерального штаба Германской армии Э. Людендорф требовал от заместителя начальника штаба армии Османской империи и представителя Германии при турецком военном командовании Х. фон Секта «срочно удержать Энвер-пашу от требований, выходящих пределы территории, установленной Брест-Литовским договором». А в своих мемуарах Людендорф писал: ««Энвер-паша и турецкое правительство больше думали о своих панисламистских целях на Кавказе, чем о войне с Англией. Ввиду это­го мы поневоле оказались в противоречии с целями, которые преследовали турки...»[74].

25 мая Людендорф снова потребовал от Секта «использовать все... влияние, чтобы со сто­роны Турции были приостановлены дальнейшие военные дей­ствия против Закавказья» и даже угрожал, что если из-за своих авантюр Османская империя потеряет собственную территорию в результате наступления англичан (что и произойдет на деле), то Германия не будет содействовать в ее возвращении[75] (финал войны виделся Людендорфу как некоторый компромисс). Но Сект не мог ничего поделать – турки продолжали рваться на восток даже в ущерб безопасности своих южных провинций – империя Османов трансформировалась в империю тюрок, ради мечты о Туране она была готова жертвовать арабским населением и нефтью Месопотамии.

9 июня уже начальник германского генштаба П. фон Гинденбург потребовал от Энвера вернуть войска к границам, предусмотренным Брестским договором и направить их против британских войск в Иране и Месопотамии. С тем же успехом.

В свою очередь Германия направила в Грузию пятитысячный контингент. В сентябре он вырос в три раза. С кем немецкие войска собирались там воевать?

Бакинская нефть была настолько важна, что германское командование обсуждало возможность захватить Баку первыми – под носом у турок. Российский Совнарком пытался противостоять этому дипломатическим путем.

Сталин писал Шаумяну от имени Ленина 8 июля: «1. Общая наша политика в вопросе о Закавказье состоит в том, чтобы заставить немцев официально признать грузинский, армянский и  азербайджанский вопросы    вопросами внутренними   для России, в разрешении    которых немцы не должны участвовать. Именно поэтому мы не признаем независимости Грузии, явно продиктованной Германией.

2.Возможно, что нам придется уступить немцам в вопросе о Грузии, но    уступку такую мы в конце концов дадим лишь при условии признания немцами невмешательства Германиив дела Армении и Азербайджана.

3. Немцы, соглашаясь оставить за нами Баку, просят уделить им некоторое количество нефти за эквивалент. Мы эту «просьбу», конечно, могли бы удовлетворить.

4.Ваши успехи радуют нас, но мы бы хотели, чтобы во избежание осложнений с немцами вы не пошли дальше Елисаветполя, т. е. не вторглись бы в пределы Грузии, независимость которой официально признана Германией.

5. В вопросе о национализации Каспийского флота можете действоватьрешительно…

6. Очень, просим всех вас всячески помочь (оружием, людьми)    Туркестану, с которым англичане, действующие через Бухару и Афганистан, стараются сыграть злую шутку»[76].

Советско-германский дополнительный договор 27 августа 1918 г., в котором Германия обязалась содействовать предотвращению захвата Баку турецкой армией, вызвал недовольство Османской дипломатии. Таким образом, борьба держав была фактором, который мог решить судьбу Бакинского социального проекта. Он оказался сильнее Азербайджанского национального проекта, но в итоге не смог противостоять военной силе турок, которую не уравновесили дипломатические и военные усилия других государств.

Агония Бакинского совнаркома

Несмотря на стратегическое значение Баку как источника горючего, помощь из РСФСР не пришла. С июня РККА была занята на других фронтах.

16-18 июня Кавказская красная армия смогла даже потеснить турок под Карьямарьямом. Но 27 июня – 1 июля под Геокчаем турки одержали победу над Кавказской красной армией.

В середине июля в Кавказской исламской армии было около 20 тыс. солдат (из них четверть – азербайджанцы), а в Кавказской красной армии осталось в строю менее 5 тысяч. Столько же было потеряно в боях убитыми и ранеными, еще 3 тысячи разбежались[77].

Однако ситуация еще не была безнадежной, так как Бакинская коммуна получила шансы на помощь извне. На помощь Баку был переброшен многотысячный отряд недавнего командарма Г. Петрова. Правда, в Царицыне Сталин счел, что большая часть отряда будет полезна там, и до Баку 19 июля добралось только 780 бойцов[78], но это была устойчивая часть с кавалерией и артиллерией, которая сыграла большую роль в обороне города.

В начале июля удалось договориться о прибытии под Баку казачьего отряда полковника Л. Бичерахова, во время Первой мировой войны служившего в Иране в экспедиционном Кавказском кавалерийском корпусе, а после его развала сотрудничавшего с англичанами. Бичерахов вел переговоры с большевиками о переброске отряда в Баку еще в апреле, настаивая, что необходимо «держать прочную связь с англичанами, так как на этом новом фронте единственную поддержку могут оказать только англичане – и оружием, и патронами, и деньгами, а если понадобится, то и войсками»[79]. Бичерахов мог оказаться удачным посредником с англичанами на крайний случай, но пока у Красной армии дела шли хорошо, переговоры продолжались вяло.

Прибыв с отрядом более тысячи солдат, Бичерахов занял правый фланг обороны Баку. Он требовал пополнения, надеясь на мобилизацию бакинцев и помощь казаков с севера. Как писал он брату в Моздок, «пушек, пулеметов и снарядов у меня много, мало живой силы и винтовок»[80]. Бичерахов претендовал на общее командование. Учитывая его равнодушие к социалистическим идеям, советское руководство могло опасаться с его стороны местного 18 брюмера.

14 июля Шаумян получил неожиданную моральную поддержку – военный представитель западных армян Андраник Озанян, контролирующий Нахичевань, заявил: «С  сегодняшнего дня со своим  отрядом  перехожу    в полное подчинение и распоряжение Центрального правительства Россий­ской республики.

Нахичеванский   уезд   есть   неотъемлемая   часть   Российской республики согласно Брест-Литовского мирного договора…

Не признающие власти  правительства  республики,  или  спо­собствующие ее врагам, будут считаться изменниками России и вне закона, будут подвергнуты суровому наказанию»[81]. Андраник отправил Шаумяну радиограмму, которая заканчивалась словами: «Жду ответа и распоряжения».

Вообще-то такая поддержка могла бы иметь и серьезное военное значение, если бы Андраник двинулся к Баку. Его 4-тысячный отряд в тылу турецкой армии мог бы навести большой переполох. Но Андраник не собирался этого делать, заботясь больше о судьбе скопившихся в Нахичевани беженцев и о восточных границах Армении, чем о стратегических интересах Советской России, связанных с Баку.

Впрочем, Шаумян, надеявшийся на пропагандистский эффект от заявления Андарника, ответил ему так, будто Баку и не нуждался ни в какой помощи: «Вашу телеграмму получил. Полный текст сообщил в Москву Центральному правительству. Со своей стороны приветствую в Вашем лице истинного народного героя. Если бы господа Качаз-нуни и другие были похожи на Вас, армянское крестьянство не переживало бы сейчас такой трагедии. Передайте привет всем храбрым воинам, сражающимся под Вашим знаменем, и всему тру­дящемуся населению, вдвойне страдающему и от турецкого шты­ка и от предательства национальных вождей. Несмотря ни на ка­кие трудности, призываю Вас не склонять революционного знаме­ни. Бакинский пролетариат при усиленной поддержке Российской власти ведет героическую войну в направлении Кюрдамира и Ахсу против турецко-бейских банд. Когда мы победим турок, ханов и беков, грузинских князей и армянскую буржуазию, тогда объеди­ненные крестьяне и рабочие всего Закавказья на общем съезде установят Советскую власть и вновь свяжутся с великой россий­ской республикой. Был бы рад возможности оказать Вам необходимую   поддержку,   может   быть,   Вы   изыщете   пути   для   связи»[82].

Для Андраника, который был приверженцем левых идей, союз с Советской Россией был продолжением его общей пророссийской ориентации, которая при благоприятном стечении обстоятельств могла бы гарантировать защиту от Турции. Сидя в Нахичевани, Андраник рассчитывал дождаться возвращения российской армии, даже понимая, «что «расстояние в три тысячи верст – серьезное препятствие для оказания скорой помощи», но «многочисленные раны  моего народа может исцелить единственно только он, русский народ»[83]. Но до Баку было куда меньшее расстояние, которое было по силам пройти отряду, двигавшемуся от самого Эрзерума. Но помочь осажденному Баку своими действиями Андраник не пытался. Он ждал, что помогут ему.

Во второй половине июля стало ясно, что правительство Шаумяна не справилось со своей основной задачей, куда более важной для армянской части населения, чем социальные эксперименты. Бакинский Совнарком не смог остановить турок.

Лидеры Армянской общины надеялись защититься от турок с помощью англичан. Разумеется, с идеей пригласить англичан были согласны и русские социалисты, но не большевики. Ввод английских войск в Баку был равносилен свержению советской власти.

Еще в апреле представитель Армянского национального совета беседовал с британским генералом Л. Денстервилем о возможности высадки англичан в Баку[84]. 16 июля вопрос о приглашении британских войск был поставлен на заседании Совета.

21 июля Сталин по просьбе Шаумяна отправил в Баку телеграмму: «Именем Всероссийского ЦИК и Совета Народных Комиссаров требую от всего Бакинского Совета, от армии и флота, полногоподчинения воле рабочих и крестьян всей России. Во исполнение решения Пятого Съезда Советов я требую от Бакинского Совнаркома безоговорочного проведения в жизнь независимой международной политики и решительной борьбы с агентами иноземного капитала, вплоть до ареста членов соответствующих комиссий»[85]. Под «независимой международной политикой» понималась политика РСФСР, то есть отказ от сотрудничества с Антантой.

24 июля Бакинский Совнарком выступил с обращением, в котором говорилось: «Давно уже английское золото работает в Баку. Сейчас, в минуту смертельной опасности, кото­рую переживаем мы, английские империалисты нашли сторон­ников внутри нас, среди целых партий, до сих пор поддерживающих советскую политику. И сознательные предатели, подкупленные английским золотом, и их бессознательные прислуж­ники из так называемых социалистических партий — все они говорят о том, что английский империализм лучше турецкого, потому мы должны пригласить в Баку англичан. Какая пол­ная и холопская постановка вопроса!

Ведь в том и в другом случае мы поворачиваемся спиной к революционной России, при первом же затруднении мы отрекаемся от нашей родной матери и предаем ее»[86]. Под сторонниками английских империалистов, которые до сих пор поддерживали советскую политику, имелись в виду, прежде всего, дашнаки. Лишь небольшая группа левых дашнаков продолжала поддерживать Шаумяна. На остальных дашнаков уже не действовала апелляция к «матери-России». Англичане были ближе – в Иране.

Выступая на чрезвычайном расширенном заседании Бакинского совета 25 июля по вопросу о приглашении англичан, Шаумян говорил: «Если тем фракциям, которые сознательно или бессознательно, продуманно или непродуманно, угодно остаться с Советской Россией и иметь единый фронт с революционными партиями, стоящими на точке зрения признания Советской власти и связи с Россией, то обращаюсь к вам с просьбой этот вопрос как вопрос международной политики снять с обсуждения.  Мы имеем перед собой не столь грозного и сильного врага, чтобы мы не могли своими силами и средствами поставить вопрос об обороне. Нужно покончить рознь, внесенную этой агитацией. Никакая Англия не спасет нас, раз у нас начинается разлад и ожесточенная внутренняя борьба»[87].

Шаумян обещал, что «Советская Россия предоставляет нам громадные средства. Сегодня придут из Астрахани 5 шхун, которые везут 80 орудий, 160 пулеметов, 10000   ружей,   20000 патронов, массу обмундирования и т. д.»[88] Но эти обещания Советской России остались обещаниями. 24 июля прибыли 4 орудия и 170 солдат. 

Более реалистичные аргументы нашел М. Азизбеков, который говорил об англичанах: «в Реште у них  всего около 1000 человек, и то крестьян и арабов… Явившись сюда, они не захотят сражаться для нас, и, если разобьют турок, мы их не выгоним никогда»[89].

Голосование по этому вопросу большевики и левые эсеры проиграли. Резолюция Шаумяна получила    236 голосов, резолюция   социалистов-революционеров — 259 голосов[90]. За резолюцию Шаумяна голосовали большевики, левые эсеры и несколько дашнаков (левые дашнаки). Решающий перевес резолюции эсеров обеспечили именно дашнаки, о которых Шаумян с горечью писал Ленину 26 июля: «Предательство по отношению к нам совершили своим голосованием дашнаки явное»[91]. При этом дашнаки не стали требовать смены власти и поддерживали лояльность России.

После этого Шаумян снова взял слово: «Во-первых, приглашение англичан мы считаем предательством по отношению к революционной России. В этом предательстве нам с вами не по пути, мы поддерживать вашу   политику не можем.

Во-вторых, нам предлагают коалиционноеправительство из всех партий, входящих в Совет. Мы говорим: правительство  - это есть технический    орган, который может работать только тогда, когда он однородный. Мы говорим об однородном правительстве, тем более в такие критические    минуты. Имея однородное правительство как технический аппарат, мы призываем к работе все партии во имя защиты фронта и объе­динения пролетариата. Те, которые говорят о фракционной политике большевиков, бесстыдно клевещут. Ни в каком коалиционном правительстве мы участвовать не будем.

В-третьих,    поскольку   большинство   Совета сказало,   что оно признает Советскую власть только на месте и отказывается отпризнания Советской власти в России, мы считаем, что если товарищи из флота голосовали за это, то они не понимали, за что голосовали. Я говорю это потому, что флот всегда, высказывалсяединодушно за признание Российской Советской власти. Поскольку за эту резолюцию голосовали дашнакцаканы, которые вчера на своей партийной конференции решили, что признают власть и Российскую и Бакинскую какая она есть, и никаких изменений не потерпят, они голосовали по недомыслию»[92].

В итоге Шаумян объявил о сложении полномочий народных комиссаров членами Совнаркома.

Но в действительности Совнарком продолжил работать, что подтверждает протокол расширенного заседания Исполкома (с участием 4 представителей районных комитетов, ВРК и по одному представителю РКП(б) и ПСР) 26 июля. Это заседание дало поручение наркому по военным делам, который продолжал работать. На том же заседании обсуждались меры по приведению отряда Бичерахова в подчинение общим правилам Красной армии[93]. В итоге Исполком постановил: «Исполнительный   комитет предлагает всем Народным комиссарам, оставаясь на своих местах, вести всю ту работу, которую они вели раньше, впредь до разрешения вопроса о сконструировании новой власти»[94]. «Сконструирование» должно было состояться на заседании Совета 31 июля.    

Это давало шанс сторонникам советской власти еще раз переломить настроение Совета. А вдруг флотилия и дашнаки действительно голосовали по недомыслию, и получится их убедить? 27 июля городская конференция большевиков решила власть не отдавать. 28 июля собрание моряков флотилии даже высказалось против приглашения англичан[95].

Но не дашнаки. Тем более, что события 30 июля лишь укрепили их в уверенности, что большевики не смогут удержать город, и англичане являются последней надеждой. В этот день турки подошли к Баку. Бичерахов ушел на Сумгаит и был отрезан от Красной армии. После этого он отошел в Дагестан. Как признавал Бакинский комитет РКП(б), «стянутые из Алят войска разбежались: из 1600 штыков осталось на фронте только двести человек. Кроме этих двухсот, на правом фланге стоят еще 200 человек из отряда Петрова. Армянские же части численностью более 3000 штыков  под предлогом   отсутствия   у них обмундирования и до этого отказывались занимать заранее намеченные позиции в окрестностях города. Таким образом фронт длиною в 32 версты охраняют только 400 человек. Между тем воздушная разведка указывала на движение крупных сил неприятеля, состоящих из регулярных турецких войск. И командующий армией Аветисов требовал разрешить ему выкинуть немедленно белый флаг и начать мирные переговоры. В противном случае, заявил Аветисов, вы послужите причиной того, что ворвавшийся силою неприятель уничтожит 160-тысячное христианское население»[96].

Армянский национальный совет и партия Дашнакцутюн выступили за мирные переговоры, но одновременно проводили мобилизацию. Совнарком отказывался согласиться на капитуляцию. Однако падение города в этот момент казалось неизбежным, и Совнарком решил сдать власть (в общем – никому) и эвакуировать военные силы и «государственное имущество Советской России»[97].

Но штурм все же был отбит к 1 августа. В обстановке боев за город большевики не смогли взять назад отставку Совнаркома. 31 июля власть перешла к Диктатуре Центрокаспия и временного президиума Исполкома Совета, опиравшейся на блок эсеров, меньшевиков и все тех же дашнаков. 4 августа в Баку высадилось всего около тысячи британских солдат. Сторонники советской власти со своими отрядами сгрудились в районе Петровской площади. Они продолжали участвовать в обороне, но не подчинялись Диктатуре. 12 августа они выпустили декларацию, в которой объясняли свое намерение покинуть Баку: «Пролетарская социалистическая оборона Баку превратилась в войну двух империалистических коалиций. Революционного фронта в Баку уже нет, а есть фронт империалистический. Борются две силы, одинаково враждебные рабоче-крестьянской Советской власти»[98].

Диктатура обвинила бакинских комиссаров в дезертирстве при их попытке отбыть в Астрахань 14 августа. Комиссары были арестованы, начался их путь к гибели в песках Туркестана 20 сентября 1918 г.

Вопреки ожиданиям Центрокаспия и армянской общины, и в соответствии с предупреждением большевиков высадившиеся в Баку британцы были немногочисленны. Оценив обстановку, они эвакуировались 14 сентября. На следующий день Баку пал.

Как пишут азербайджанские историки, «турецкие войска воздержались от вхождения в город до 16 сентября,что дало местным мусульманам, азербайджанским партизанам и турецким мародерам полную свободу действий в армянских районах города.

Жажда мщения у азербайджанцев, переживших «мартовскую трагедию» была довольно сильна. Однако, азербайджанское правительство, вступившее 17-го сентября в Баку, предотвратило массовость резни. Впоследствии глава кабинета министров Ф. Хойский, касаясь данного вопроса в своем выступлении с отчетом правительства при открытии азербайджанского парламента, указывал: «Правда, при взятии города происходили события, вызывающие лишь огорчение и сожаление. Правительство не скрывает этого и считает недостойным сокрытие удручающих фактов. Правда и то, что многие испы­тали тяжелые переживания... Однако, возможно ли было, чтобы правительство полностью предотврати­ло эти события? Думается, взирающие на них оком справедливости признают, что ни одно правительство в мире не смогло бы их предотвратить. Ведь здесь были истреблены мусульмане, попраны их человеческие права. Город был взят после трехмесячных сражений, и гнев населения достиг апогея»»[99].

История Бакинской коммуны, которая была одной из попыток радикальных коммунистических преобразований, имеет в качестве «подкладки» борьбу армянской общины и ее политических представителей против тюркской угрозы, как в Баку, так и со стороны Турции. Когда стало ясно, что Советская Россия не сможет помочь Баку, произошла переориентация Бакинского совета на Антанту, хотя его состав остался тем же, что и раньше. Эти национальные факторы оказались сильнее социальной стратегии из-за внешнего вмешательства Османской империи, которая вместо укрепления южных и западных рубежей, занялась походом на восток, мотивированный пантюрксистским проектом. В Баку этот фактор не смогли уравновесить ни Советская Россия, занятая гражданской войной на многих фронтах, ни Великобритания, как раз «дожимавшая» Османскую империю в других регионах. Но позднее социальные и социостратегические факторы взяли реванш.

Постскриптум об Азербайджане

Проект «Азербайджан» был еще неустойчив. Само существование АДР после капитуляции 30 октября 1918 г. Османской империи продолжало висеть на волоске. Командующий британскими войсками Томпсон, под контролем которого оказался Баку, заявил: «не существует республики, родившейся согласно всеобщему желанию азербайджанского народа, имеется только правительство, организованное интригой турецкого командования»[100]. Томпсон и прибывший в Баку с остатками своего отряда генерал Л. Бичерахов считали город частью России.

Но постепенно британцы сменили гнев на милость. В Баку нужна была какая-то местная власть. Генерал Бичерахов, деморализованный после поражения от турок под Порт-Петровском и испытывающий к себе недоверие со стороны Деникина, покинул Баку, его армия разваливалась и в своей боеспособной части нужна была на антибольшевистском фронте. А тюркское руководство как раз могло навести какой-то порядок в Баку и его окрестностях, обезопасив его от партизанских действий сторонников советов. Так что британцы сделали ставку на АДР. М. Расулзаде писал: «такое поведение англичан не вытека­ло из того, что они были влюблены в черные глаза азербайджан­цев… Нахождение нефти в руках независимого азербайджанского правительства и вообще отделение Азербайджана от России было на руку англичанам. Азербайджан же должен был использовать это обстоятельство. Этим объяснялись, дипломатические успехи национального правительства»[101].

Однако в 1919 г. британские войска были вынуждены покинуть территорию бывшей Российской империи. Пошел обратный отсчет существования Азербайджанской демократической республики. Но не Азербайджана.

АДР имела мало шансов устоять в условиях социальной нестабильности и борьбе больших внешних сил. Но социальный проект коммунистов был вполне совместим с идеей республики Азербайджан. И именно коммунистам было суждено придать ей новый импульс, укрепить молодые структуры Азербайджанской республики – пусть и в составе СССР. Уже в 1919 г. коммунисты пришли к выводу, что конец АДР не будет концом Азербайджанской республики. «Я задавал себе вопрос: какую конкретную государственную форму должна принять Советская власть на Кавказе, какой тер­риторией себя ограничить? И вот, раздумывая обо всем этом, мы пришли к выводу, что в предстоящей борьбе нам надо про­возгласить лозунг: «Да здравствует Советский Азербайджан!» — и под этим лозунгом вести массы на восстание.

Для русских коммунистов такая постановка вопроса была столь неожиданной, что они не сразу могли понять, почему вы­двигается этот лозунг. Я разъяснял, что все национальности, проживающие в Азербайджане, будут иметь равные права и рав­ные возможности для развития своей культуры»[102], - вспоминал А. Микоян. Тем более, эта идея оказалась близка коммунистам тюркского происхождения. В 1921 г. Н. Нариманов вспоминал, что после поражения Бакинской коммуны, то есть в условиях АДР, он пришел к выводу, что «если мы хотим удержать за собой Баку, чтобы Советская Россия могла спокойно жить и пользоваться нефтью и нефтяными продуктами, то нужно связать Баку с Азербайджаном, чтобы получилось единое целое. Я говорил, что Баку нельзя удержать за собой без целого Азербайджана»[103].

Если бы не Османское вторжение, Баку имел высокие шансы оставаться советским и в 1919 году, как, например, Ташкент. Баку стал советским не случайно. Бакинская коммуна возникла в результате синтеза ряда факторов – и наличия здесь индустриального анклава с активным пролетариатом, русифицированной политической культурой, этнической смешанностью  населения (что ослабляло азербайджанский национальный проект), и некоторой поддержки из центра России (в условиях, когда часть населения продолжала считать себя русскими подданными), и политического мастерства большевиков, умения сочетать социально-политические и национальные инструменты при достижении своих целей. Потерпев поражение, Бакинская коммуна продолжала существовать как героический миф, подрывая легитимность азербайджанской независимости и затем укрепляя авторитет многонациональной Азербайджанской ССР.

ПРИМЕЧАНИЯ:


[1] См. например: Общее и особенное в историческом развитии стран Востока. М., 1966.

[2] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. Баку, 1957. С.275.

[3] Искендеров М.С. Из истории борьбы коммунистической партии Азербайджана за победу советской власти. Баку, 1958. С.24.

[4] Цит. по: Искендеров М.С. Указ. соч. С.66.

[5] Цит. по: Андраник Озанян. Документы и материалы. М., 1991. С.300.

[6] Балаев А. Азербайджанское национальное движение в 1917-1918 гг. Баку, 1998. С.31.

[7] Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде (1884-1955). М., 2009. С.15.

[8] Там же. С.32-37.

[9] Цит. по Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде. С.41.

[10] Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде (1884-1955). С.52.

[11] Цаликов А. Мусульмане России и федерация. Речи, произнесенные на Всероссийской мусульманском съезде в Москве 1-11 мая 1917 г. Пг., 1917. С.24-25.

[12] Азербайджанская демократическая республика (1918-1920 гг.). Баку, 1998. С.9, 14. http://erevangala500.com/booke/pdf/1323991503.pdf

[13] Безугольный А.Ю. Народы Кавказа и Красная армия. 1918-1945. М., 2007. С.88.

[14] Искендеров М.С. Указ. соч. С.147.

[15] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. С.165.

[16] Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде. С.73.

[17] Азербайджанская демократическая республика. С.23.

[18] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. С.189.

[19] Азербайджанская демократическая республика. С.23.

[20] Там же. С.23.

[21] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. С.190.

[22] Там же. С.191.

[23] Там же. С.193.

[24] Там же. С.199.

[25] Иголкин А.А. Отечественная нефтяная промышленность в 1917-1920 гг. М., 1999. С.70.

[26] Там же. С.71.

[27] Там же. С.72.

[28] Цит. по: Азербайджанская демократическая республика. С.23.

[29] Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде. С.82.

[30]Меликян В.Г. Грузино–татарские антироссийские мятежи в районе Закавказской железной дороги и армянская позиция (ноябрь 1917 г. – март 1918 г.). // Историческое пространство. Проблемы истории стран СНГ. М., 2010. С.58-64.

[31] Безугольный А.Ю. Народы Кавказа и Красная армия. С.89.

[32] Попов А.Л. Из истории революции в Восточном Закавказье 1917-1918 гг. // Пролетарская революция. 1924. №5. С.108; Искендеров М.С. Указ. соч. С.166.

[33] Азербайджанская демократическая республика. С.24-25.

[34] Там же. С.26.

[35] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. С.289-290.

[36] Там же. С.316.

[37] Там же. С.317.

[38] Там же. С.318.

[39] Там же.

[40] Байков Б. Воспоминания о революции в Закавказьи (1917-1920 гг.). // Архив Русской революции. Т.9. М., 1991. С.120.

[41] Шаумян С.Г. Избранные произведения. М., 1978. Т.2. С.246.

[42] Микоян А.И. Так было. Размышления о минувшем. М., 1999. С.63.

[43] Там же. С.247.

[44] Безугольный А.Ю. Генерал Бичерахов и его кавказская армия. М., 2011. С.59.

[45] Там же. С.58.

[46] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. С.333.

[47] Там же. С.334.

[48] Там же. С.363

[49] Там же. С.252.

[50] Иголкин А.А. Указ. соч. С.83-84.

[51] Там же. С.84.

[52] Там же. С.74, 84.

[53] Там же. С.85.

[54] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. С.442.

[55] Иголкин А.А. Указ. соч. С.85

[56] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. С.453-455.

[57] Цит. по: Иголкин А.А. Указ. соч. С.88

[58] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. С.491-492.

[59] Иголкин А.А. Указ. соч. С.83.

[60] Там же. С.91.

[61] Там же. С.71.

[62] Там же. С.77.

[63] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. С.425.

[64] Безугольный А.Ю. Народы Кавказа и Красная армия. С.95.

[65] Цит. по: Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде. С.106.

[66] Там же. С.107.

[67] Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде. С.109.

[68] Там же. С.114.

[69] Цит по: Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде. С.115.

[70] Азербайджанская демократическая республика. С.48.

[71] Цит. по: Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде. С.128.

[72] Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде. С.131-135.

[73] Там же. С.136.

[74] Цит. по: Саакян Е.К. Экспансионистская политика Османской империи в Закавказье. Ереван, 1962. С.368.

[75] Там же. С.369.

[76] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. С.547.

[77] Безугольный А.Ю. Народы Кавказа и Красная армия. С.96-97.

[78] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. С.566.

[79] Цит. по: Безугольный А.Ю. Генерал Бичерахов и его Кавказская армия. С.73.

[80] Там же. С.81.

[81] Андраник Озанян. Документы и материалы. С.288-289.

[82] Там же. С.294.

[83] Там же. С.292-293.

[84] Искендеров М.С. Указ. соч. С.271.

[85] Большевики в борьбе за победу социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы 1917-1918 гг. С.574.

[86] Там же. С.585.

[87] Там же. С.594.

[88] Там же. С.594.

[89] Там же. С.595.

[90] Там же.

[91] Там же. С.598.

[92] Там же. С.595-596.

[93] Там же. С.599.

[94] Там же. С.600.

[95] Там же. С.609.

[96] Там же. С.616-617.

[97] Там же. С.619.

[98] Цит. по.: Искендеров М.С. Указ. соч. С.299.

[99] Азербайджанская демократическая республика. С.46.

[100] Цит. по: Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде. С.144.

[101] Там же. С.155.

[102] Микоян А.И. Так было. Размышления о минувшем. М., 1999. С.116.

[103] Цит. по: Искендеров М.С. Указ. соч. С.315.